 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
я снова вспомнил о ней, и мною овладело непонятное чувство: казалось, весь мир
заволокла какая-то тонкая пелена. Я думал о том, что больше уж никогда не увижу эту
дверь, и меня томила горькая тоска. Возможно, я был слегка переутомлен, а может быть,
уже сказывается возраст: ведь мне скоро сорок. Право, не знаю. Но вот с некоторых пор я
утратил жизнерадостность, которая помогает бороться и преодолевать все препятствия. И
это теперь, когда назревают важные политические события и надо энергично действовать.
Чудно, не правда ли? Я начинаю уставать от жизни, и все земные радости, какие
выпадают мне на долю, кажутся мне ничтожными.
С некоторых пор я снова испытываю мучительное желание увидеть сад. Да... я видел
его еще три раза.
- Как, сад?
- Нет, дверь. И не вошел. Уоллес наклонился ко мне через стол, и, когда он заговорил
снова, в его голосе звучала неизбывная тоска.
- Трижды мне представлялась такая возможность. Понимаешь, трижды! Я давал
клятву, что, если когда-нибудь эта дверь окажется предо мной, я войду в нее. Убегу от
всей этой духоты и пыли, от этой блестящей мишуры, от этой бессмысленной суеты.
Убегу и больше никогда не вернусь. На этот раз я уже непременно останусь там. Я давал
клятву, а когда дверь оказывалась передо мной, не входил.
Три раза в течение одного года я проходил мимо этой двери, но так и не вошел в нее.
Три раза за этот последний год.
Первый раз это случилось в тот вечер, когда произошел резкий раскол при обсуждении
закона о выкупе арендных земель и правительство удержалось у власти большинством
всего трех голосов. Ты помнишь? Никто из наших и, вероятно, большинство из оппозиции
не ожидали, что вопрос будет решаться в тот вечер. И мнения раскололись, подобно
яичной скорлупе.
В тот вечер мы с Хотчкинсом обедали у его двоюродного брата в Бретфорде. Оба мы
были без дам. Нас вызвали по телефону, мы тотчас же помчались в машине его брата и
едва поспели к сроку. По пути мы проехали мимо моей двери в стене, она казалась совсем
призрачной в лунном сиянии. Фары нашей машины бросали на нее яркие желтые блики, -
несомненно, это была она! "Бог мой! " - воскликнул я. "Что случилось? "- спросил
Хотчкинс. "Ничего! " - ответил я.
Момент был упущен.
- Я принес большую жертву, - сказал я организатору нашей партии, войдя в здание
парламента.
- Так и надо! - бросил он на бегу. Но разве я мог тогда поступить иначе? Во второй
раз это было, когда я спешил к умирающему отцу, чтобы сказать этому суровому старику
последнее "прости". Момент был опять-таки крайне напряженный.
Но в третий раз было совсем по-другому. Случилось это всего неделю назад. Я
испытываю жгучие угрызения совести, вспоминая об этом. Я был с Гаркером и Ральфсом.
Ты понимаешь, теперь это уже не секрет, что у меня произошел разговор с Гаркером. Мы
обедали у Фробишера, и разговор принял интимный характер.
Мое участие в реорганизуемом кабинете стояло еще под вопросом.
Да, да. Теперь это уже дело решенное. Об этом пока еще не следует говорить, но у меня
нет оснований скрывать это от тебя... Спасибо, спасибо. Но позволь мне досказать тебе
мою историю.
В тот вечер вопрос висел еще в воздухе. Мое положение было крайне щекотливым.
Мне было очень важно получить от Гаркера нужные сведения, но мешало присутствие
Ральфса.
Я из кожи лез, стараясь поддержать легкий, непринужденный разговор, не имевший
прямого отношения к интересующему меня вопросу. Это было необходимо. Дальнейшее
поведение Ральфса доказало, что я был прав, остерегаясь его... Я знал, что Ральфс
распростится с нами, когда мы минуем Кенсингтон-Хайстрит, тут я и огорошу Гаркера
