 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
на красители, на очистители. - А может, виноваты глаза людей, не умеющих отличить
подлинную лазурь от голубой грязи, - добавил тощий и свирепо взглянул на мэра. Тот не
принял брошенный вызов, и все снова замолчали.
Легкое вино, казалось, лишь усугубило их подавленность и на лицах островитян
застыли хмурые маски. Тишину нарушали только стук дождевых капель по бесчисленным
листьям садов в долине, шепот моря внизу на окраине деревни да мурлыканье лютни в
темноте за дверьми.
- Умеет ли петь этот твой изнеженный паренек? - спросил мэр. - Да, умеет. Аррен,
спой нам чего-нибудь.
- Я не могу заставить эту лютню играть не в миноре, - улыбаясь, сказал выглянувший в
окно Аррен. - Ей хочется рыдать. Что вы желаете послушать, добрые хозяева?
- Что-нибудь новенькое, - проворчал мэр. Лютня легонько затрепетала. Юноша уже
нашел с ней общий язык. - Вот это, видимо, вы здесь еще не слышали, - сказал он и
запел:
"У белых Проливов Солеа И согнутых красных ветвей Склонивших
соцветья свои
Над головою твоей,
Поникшей от горя утраты Любимого твоего,
Клянусь я именем матери И отца своего,
Я, Серриад, сын Морреда, Клянусь у цветущих ветвей Помнить всегда
злодеянье
И горе родимой моей...
... всегда, всегда... "
Они застыли, как изваяния: угрюмые лица и грубые, отмеченные печатью тяжелой
работы, руки и тела. Люди сидели не шелохнувшись и слушали теплым дождливым
южным вечером песню, такую же надрывную и тоскующую, как крик серого лебедя среди
холодных морей За. Даже после того, как смолкла лютня, они еще долго хранили
молчание.
- Странная музыка, - неуверенно произнес кто-то. Другой, убежденный в абсолютном
превосходстве острова Лорбанери над всеми и во всем, заявил:
- Чужеземная музыка всегда странна и мрачна. - Сыграйте нам что-нибудь свое, -
попросил Сокол. - Я и сам не прочь послушать какую-нибудь веселенькую песенку.
Паренек всегда поет о древних умерших героях.
- Давай, я попробую, - сказал последний из говоривших, откашлялся и затянул песенку
о старом добром барреле вина и гей, гей, мы идем! Но никто не подхватил разудалый
мотивчик, и он уныло продолжал свои "гей, гей".
- Нс поют больше старые добрые песни, - сказал он со злостью. - В том виноваты
юнцы, всегда пытающиеся изменить ход вещей и не желающие учить старинные песни.
- Дело не в этом, - возразил тощий. - Все вокруг пошло наперекосяк. Ничто больше не
идет своим чередом.
- Да, да, - проскрипел самый старый из присутствующих здесь. - Удача покинула нас.
Вот так-то. Удача покинула нас.
После этих слов говорить больше стало не о чем. Жители деревни уходили парами-
тройками, пока не остались лишь Сокол по одну сторону окна, и Аррен - по другую. И
тут Сокол, наконец, рассмеялся. Но в смехе его не было радости.
Вошла застенчивая жена владельца постоялого двора, постелила им на полу и ушла.
Они улеглись спать. Но среди стропил под потолком кишмя кишели летучие мыши. Они
всю ночь, пронзительно визжа, носились туда-сюда сквозь незастекленные окна. Лишь на
рассвете они все вернулись на место и утихомирились, повиснув крохотными серыми
сверточками вниз головой на стропилах.
Наверное, из-за мышиной возни Аррен засыпал с трудом. Уже много ночей он не спал
