 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
РОДЖЕР ЖЕЛЯЗНЫ
КЛАДБИЩЕ СЛОНОВ
Они танцевали... ... На Балу Столетия... ... На Балу Тысячелетия... ... На самом
волшебном из всех Балов... ... И ему хотелось сокрушить ее, разорвать на куски... Мур не
видел павильона, по которому он двигался в танце, не замечал сотен безликих теней,
скользящих вокруг, не удостаивал вниманием разноцветные светящиеся шары,
проплывающие над головой.
Он не ощущал запахов, кроме одного - первобытного запаха вечнозеленого реликта
Рождественских времен, который медленно вращался на пьедестале в центре зала, роняя
несгораемые иголки.
Все казалось далеким, отстраненным, пережитым. Ушедшим. Еще несколько минут, и
наступит Двухтысячный...
Леота трепетала на сгибе его руки, как стрела на сгибе туго натянутого лука, и ему
хотелось сломать эту стрелу или выпустить - не целясь, наугад, лишь бы из глаз -
прекрасных зеленовато-серых глаз - исчезло самадхи, или близорукость, или что бы там
ни было... Она следовала его неуклюжим движениям столь совершенно, что ему казалось,
будто, соприкасаясь с ним, она читает его мысли. Особенно его сводило с ума ее дыхание
- жарким влажным обручем охватывая шею, оно проникало под смокинг, словно
невидимая инфекция, - каждый раз, когда Леота приближала к нему лицо и говорила что-
то по-французски. Этого языка он еще не знал, а потому отвечал невпопад: "C'est vrai",
или "Черт! ", или и то, и другое, - и пытался сокрушить ее девственную белизну под
черным шелком, и она снова превращалась в трепещущую стрелу. Но она танцевала с
ним, и это был самый большой его успех за минувший год, равный одному ее дню.
До наступления Двухтысячного оставались считанные секунды. И вот... Музыка
раскололась надвое и срослась воедино, а шары засияли дневным светом.
"Все как тогда", - вспомнил Мур и усмехнулся. Огни погасли. Чей-то голос произнес
ему и всем остальным чуть ли не в самое ухо:
- С Новым Годом! С Новым Тысячелетием!
... И он сокрушил ее...
Никому не было дела до того, что происходило на Таймс-сквер. А там огромная толпа
смотрела трансляцию Бала на экране размером с футбольное поле. Даже темнота в
павильоне не была помехой для веселящихся зрителей - в инфракрасном свете они
отлично видели прижимающихся друг к другу танцоров. "Может быть, именно мы сейчас
- причина неистовства этой переполненной "чашки Петри" за океаном", - подумал Мур.
Это было вполне возможно, если учесть, с кем он танцует. Его не беспокоило, смеются
они над ним или нет; слишком близка была цель, чтобы беспокоиться о пустяках. "Я
люблю тебя! " - мысленно произнес он. (Чтобы предугадывать ее ответы, он проигрывал
диалог в уме, и это делало его чуточку счастливей.) Шары замерцали, и Мур снова
вспомнил прошлогодний Бал. Пошел снег; снежинки, будто крошечные осколки радуги,
падали на танцующих; медленно тая, между шарами проплывали рулончики серпантина;
под сводами павильона, ухмыляясь, кружились воздушные змеи, разукрашенные под
китайских драконов.
Танец возобновился, и Мур попросил ее, как год назад:
- Пойдем куда-нибудь. Хоть минуту побудем наедине.
Леота подавила зевок.
- Нет. Мне скучно. Еще полчаса, и я ухожу. У нее был красивый грудной голос.
Самый красивый из всех женских голосов.
- Почему бы нам не провести эти полчаса в одном из здешних буфетов? - Спасибо, я
не хочу есть. Я хочу быть на виду.
Мур Первобытный, почти всю жизнь продремавший в затылочной доле мозга Мура
