 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
- Выйди оттуда, - сказал граф, - что ты там делаешь? - Я только констатировал, что
пражская фарфоровая глазурь твоей жены прекраснейшее средство; надо его
рекомендовать каждой кокетке, которая в восемьдесят лет еще желает изображать из себя
Нинон!
В его голосе звучали грубые и даже злобные ноты. Граф вскочил, вплотную подошел
к краю могилы и крикнул: - Я запрещаю тебе говорить так! Неужели ты не видишь, что
эта женщина делала это для меня? А также для тебя - для нас обоих! Она хотела, чтобы
мы увидели ее еще раз неизменно прекрасной и после смерти!
Фламандец закусил губы. У него готовы были вырваться резкие слова, но он
сдержался. Он только сказал сухо:
- Хорошо, теперь мы ее видели. Заройте же могилу, вы там. Но граф остановил его:
- Что с тобой? Разве ты забыл, что мы должны переложить ее останки в урну?
- Эта женщина не заслуживает того, чтобы покоиться в часовне графов д'Оль-Ониваль.
Он говорил спокойно, но вызывающим тоном, с ударением на каждом слове.
Граф был вне себя: - И это говоришь ты, - ты у могилы этой женщины? Этой
женщины, любовь которой вышла за пределы могилы...
- Ее любовь? Ее ненависть!
- Ее любовь - повторяю я. - Это была святая... Тогда фламандец громко крикнул графу
прямо в лицо: - Она была самой отвратительной проституткой во всей Франции! Граф
пронзительно вскрикнул, схватил заступ и замахнулся им. Но он не успел опустить его,
так как его удержали садовники.
- Пустите! - рычал он. - Пустите!
Но фламандец не потерял самообладания: - Подожди еще мгновение, - сказал он, - и
тогда ты можешь убить меня, если только тебе этого хочется.
Он наклонился, расстегнул ворот сорочки и сорвал ее с покойницы. - Вот, Винсент,
теперь смотри сам.
Граф с восхищением смотрел в могилу. Он увидел прекрасные очертания голых рук и
изящную линию шеи. А губы улыбались, улыбались без конца.
Граф опустился на колени на краю могилы, сложил руки и закрыл глаза. - Великий
Боже, благодарю Тебя за то, что Ты дал мне еще раз полюбоваться ею.
Ян Ольеслагерс снова набросил на тело покойницы покров. Он вышел из могилы и
положил руку на плечо друга.
- Пойдем, Винсент, теперь мы можем уйти в замок. Граф отрицательно покачал
головой.
- Иди, если хочешь.
- Я должен переложить ее прах в урну. Фламандец крепко сжал его руку:
- Очнись же наконец, Винсент. Неужели ты все еще ничего не понимаешь? Как ты это
сделаешь... как ты переложишь ее в урну?
Граф посмотрел на него бессознательным взором. Ян Ольеслагерс продолжал:
- Вон твоя урна-горлышко у нее довольно узкое. А теперь посмотри на графиню...
Граф побледнел. - Я должен это сделать, - пробормотал он беззвучно. - Но ты ведь не
можешь переложить ее прах в урну!
- Я поклялся в этом.
Эти слова прозвучали совсем глухо: - Я поклялся в этом. И я должен переложить то,
что от нее осталось, в урну и урну снести в часовню. Я должен сделать это до захода
солнца. Так написано в ее завещании. Я поклялся ей на распятии.
- Но ведь ты не можешь это сделать, пойми же, что не можешь. - Я должен это
сделать, я дважды поклялся в этом.
Тут фламандец вышел из терпения:
- И если бы ты поклялся сто тысяч раз, то ты все-таки не мог бы сделать. Если только
не разрезать ее тела на мелкие куски...
Граф вскрикнул и судорожно схватился за руку друга:
