 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
- В самом деле? А что вы еще с ним сделали? Он ответил:
- Я им еще зашил губы. Тут я расхохотался:
- Ах, чего вы только не придумаете! Какие же любезности вы еще оказали обоим? И
почему вы все это сделали?
Хонг-Док продолжал говорить спокойно и серьезно, но сладенькая улыбочка на
сходила с его лица.
- Почему? Я застал их "в флагранти". Это слово так понравилось ему, что он повторил
его несколько раз. Он где-нибудь слышал его или вычитал, и ему казалось необыкновенно
смешным, что мы, европейцы, придаем такое значение накрытию вора на месте
преступления. Он сказал это с ударением, с такой интонацией, которая особенно
подчеркивала его презрение:
- В флагранти... Не правда ли, ведь в таких случаях в Европе обманутый супруг имеет
право наказать похитителя своей чести?
Эта слащавая насмешка была проникнута такой уверенностью, что я не нашелся, что
ему ответить. Он продолжал все с той же любезной улыбкой, словно рассказывал нечто
самое обыкновенное:
- Так вот я его наказал. А так как он христианин, то я нашел за лучшее избрать
христианский образ смерти; мне казалось, что ему больше всего понравится. Не правда
ли?
Эта странная шутка мне не понравилась. Мне и в голову не приходило, что все это
правда; но у меня было какое-то безотчетное чувство, которое угнетало меня, и мне
хотелось, чтобы он поскорее перестал болтать. Я, конечно, поверил ему, что морской
кадет и От-Шэн находятся в связи, и думал, что этим примером он снова хотел доказать
всю абсурдность наших европейских понятий о чести и нравственности. И я ответил ему в
тон:
- Конечно. Вы совершенно правы. Я уверен, что морской кадет очень оценил ваше
внимание.
Но Хонг-Док с некоторой грустью покачал головой: - Нет, не думаю. По крайней
мере, он не сказал на этот счет ни одного слова. Он только кричал.
- Он кричал?
- Да, - ответил Хонг-Док с слащавой меланхолией, - он очень кричал. Гораздо больше
От-Шэн. Он все молился своему Богу, а молитву прерывал криками. Кричал хуже всякой
собаки, которую режут. Право, было очень неприятно. И потому я должен был велеть
зашить ему рот.
Мне надоела эта шутка, и я хотел скорее довести ее до конца. - Это все? - прервал я
его.
- Собственно говоря, все. Я велел их схватить, связать и раздеть. Ведь его Бог был
также нагой, когда его распинали, неправда ли? Потом им зашили губы и распяли, а потом
я велел бросить их в реку. Вот и все.
Я был рад, что он кончил:
- Ну, а дальше-то что же? Я ждал объяснения всего этого. Хонг-Док посмотрел на
меня во все глаза и сделал вид, будто не понимает, что я хочу от него. Он сказал с
притворным состраданием к самому себе и даже продекламировал эти слова как бы в
насмешку:
- О, это была только месть несчастного обманутого супруга. - Хорошо, - сказал я, -
хорошо! Но скажите же мне наконец, к чему вы все это ведете! В чем же тут соль?
- Соль? - он самодовольно засмеялся, словно это слово было необыкновенно кстати. -
О, пожалуйста, подождите немного.
Он откинулся в кресле и замолчал. У меня не было ни малейшего желания
расспрашивать его дальше, и я последовал его примеру; пусть рассказывает свою
кровавую историю до конца, как это ему вздумается.
Так мы сидели с полчаса, никто из нас не произносил ни слова. В комнате часы
