 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
совершила ради нее его любовь.
Время от времени, - о, лишь очень редко, - она стучалась в эту необыкновенную
любовь, в эту таинственную силу, для которой ничего не было невозможного. На скачках
в Отейле она поставила несколько золотых монет на одну плохую лошадь.
- Не ставь на нее, - сказал граф, - она ничего не стоит. Станислава посмотрела на него,
она посмотрела ему прямо в глаза долгим взглядом:
- Но, не правда ли, Винцент, она все-таки выиграет? Мне так хотелось бы, чтобы она
выиграла.
Когда начались скачки, она не смотрела на лошадей; она не сводила глаза с графа и
видела, как он сложил руки, и как его губы тихо шевелились. Она поняла, что он молится.
И когда выяснилось, что любимцы публики все остались за флагом, а жалкая лошадь, на
которую все смотрели с презрением, пришла первой, - она приписала это его молитве и
силе его великой любви.
Но вот настало время, когда на ее жизненном пути появился Ян Ольеслагерс. Это был
друг графа еще со школьной скамьи, который с тех пор так и остался его другом. Он
вечно странствовал по всему свету, и никогда никто не знал, где он находится. Но время
от времени от него приходило совершенно неожиданно открытое письмо из Кохинхины,
из Парагвая или из Родезии. Теперь он находился в Европе, и граф пригласил его в свой
замок в Ронваль.
Все произошло необыкновенно быстро. Фламандцу понравилась эта женщина, а он
привык брать все, что ему нравится. Впоследствии, гораздо позже, кто-то упрекнул его в
том, что он отнял у своего друга жену, которую он даже и не любил. Он ответил на это:
- Да, он был моим другом, но разве это помешало ему быть ослом? А затем: неужели
одна только женщина целовала мои губы? Отчего же в таком случае только один мужчина
должен владеть ею?
Он взял Станиславу, как брал у графа лошадь для верховой езды, велосипед, как он ел
его хлеб и пил его вина. То, что он сделал, вышло само собой и без особого интереса с его
стороны. И, в сущности, было так же естественно, что эта женщина отдалась ему сразу,
без колебания, без сопротивления.
Но она отдалась ему не потому, что в ней хотя бы на мгновение проснулась старая
проститутка. Ян Ольеслагерс покорил графиню д'Оль-Ониваль, а не Леа Леви. Последняя
едва ли обратила бы на него внимание и наверное не влюбилась бы в него, тогда как
графиня прониклась к нему самой пламенной любовью. И не потому, что он был
прекрасным наездником - граф ездил верхом гораздо лучше его. Но, сидя верхом на
лошади, фламандец превращался совсем в другого человека, - о, в ее глазах он был совсем
не таким, каким был за минуту до этого! Граф был всегда один и тот же, на охоте ли, или
за карточным столом. А этот человек всегда был другим, что бы он ни делал. Все для него
было игрой, и всегда он играл одинаково хорошо. Не было ничего на свете, что он
принимал бы серьезно; его все интересовало, но, в сущности, он по-видимому, находил,
что ничто не достойно интереса за исключением одного: его самого и того, что он живет.
Для него это было центром всего, и этот единственный инстинкт настолько вкоренился в
нем и был так силен, что он на все окружающее переносил свое "я".
Быть-может, в этом и крылась причина его победы. Когда он был далеко, то его
быстро забывали, но в его присутствии нельзя было устоять против него - тогда он был
властелином.
Станислава д'Асп нашла в нем новый, более широкий мир. Мир, полный загадок и
таинственности, полный замкнутых дверей и калиток, которые ему, по-видимому, и в
голову не приходило раскрывать. В графе все было ясно и просто; в его душевном мире
она вращалась так же свободно, как в тихом парке замка. Она знала каждую клумбу и
каждый розовый куст, но лучше всего она знала тот могучий дуб, который не в силах
была бы вырвать самая сильная буря, и который стоял гордо и непоколебимо: его великую
любовь. А душа другого была для нее заколдованным лабиринтом. Она выбирала одну
