 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
дорогу, которая казалась ей прекраснее дороги в дворцовом парке. Ей казалось, что дорога
эта ведет в бесконечную даль, а между тем стоило сделать лишь несколько шагов, как
оказывалось, что путь прегражден непроходимой живой колючей изгородью. Она
сворачивала в сторону на другую дорожку, но тут ей не позволяло идти дальше какое-
нибудь странное животное. То она блуждала, как впотьмах, в удушливой атмосфере,
которая возбуждала ее дремавшие чувства... Что же касается фламандца, то он ничего не
искал у этой женщины, ничего от нее не добивался. Однажды вечером, во время ужина, он
сказал, что провел несколько восхитительных недель в этом тихом замке, и что от всего
сердца благодарен своему другу и любезной графине, но что теперь ему пора уезжать
снова в широкий свет, и что завтра он отправляется в Бомбей. Все это он сказал
небрежным тоном, как бы между прочим, но в действительности все было так, как он
говорил. Граф старался уговорить его остаться подольше, но графиня не произнесла ни
слова. Когда они встали из-за стола, и граф отдал слугам приказание все приготовить на
следующее утро к отъезду своего друга, графиня попросила гостя последовать за нею в
сад.
Там она сказала ему, что поедет вместе с ним. Ян Ольеслагерс приготовился к той или
другой сцене, но этого никак не ожидал. А потому он на мгновение потерял обычное
самообладание и, стараясь найти слова, которые хотя бы сколько-нибудь походили на
доводы благоразумия, сказал нечто такое, чего он, быть-может, не сказал бы при других
обстоятельствах. У него не хватило духу сказать ей, что он не желает, чтобы она
сопровождала его, что он не питает к ней никакого чувства, и что в большом замке его
воспоминаний она занимает лишь маленькую каморку, что она не более как цветок,
который он сорвал мимоходом и воткнул в петлицу дневного костюма, чтобы бросить его,
переодеваясь к вечеру. И вот ему пришел наконец в голову единственный
правдоподобный довод, который он мог привести графине. Он начал с того, что сказал с
некоторым чувством, что долго боролся, и что сердце его разрывается на части. Но к
несчастью, он слишком привык к широкой жизни и хорошо знает, что он уже не в силах
больше изменить своим привычкам. Состояние его однако едва хватает на него одного и
далеко не соответствовало бы потребностям графини. Оба они до такой степени привыкли
к роскоши и комфорту, что малейшее лишение... И в конце концов им все-таки пришлось
бы расстаться, а потому-то он и решил уехать теперь, чтобы позже не делать разлуку еще
тяжелее...
Как и всегда, он в эту минуту верил сам тому, что говорил, и он был убежден в том, что
графиня верит каждому его слову. Она молчала, и он нежно обнял ее. Его верхняя губа
слегка дрогнула, еще только несколько слов: не надо плакать... злой рок... возможно
свидание... вздохи и слезы... - и все обойдется.
Но графиня удивила его. Она выпрямилась во весь рост, посмотрела открытым
взглядом прямо в его глаза и сказала спокойно:
- Винсент даст нам все, что нам необходимо.
Он не мог произнести ни слова, он с изумлением смотрел на нее и наконец
пробормотал едва внятно:
- Что? Ты с ума...
Но она его больше не слушала, она медленно пошла к замку. И она была так уверена в
своей удаче, так непоколебимо верила во всемогущую любовь графа, который должен был
принести ей и эту жертву, самую большую из всех, - что она сказал, с улыбкой
оборачиваясь к фламандцу с высокой лестницы:
- Подожди здесь минутку.
В ее последнем жесте было столько царственного величия, что Ян Ольеслагерс готов
был снова признать эту женщину обворожительной. Он ходил взад и вперед по дорожкам
парка, залитым лунным светом, и смотрел на замок, стараясь найти хоть одно освещенное
окно. Но ни в одном окне не было света. Он подошел ближе к замку, надеясь услышать
хоть какие-нибудь голоса, крик или истерические рыдания. Но он ничего не услышал. Ни
