 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
половина пятого, еще далеко до рассвета, - Шубину стало смертельно холодно.
Эля сказала:
- Тут не далеко, если ты со мной пойдешь. - Конечно, пойду, - сказал Шубин, который
понимал, как страшно ей одной возвращаться домой.
- Но ты не дойдешь, - сказала она. - Ты по дороге околеешь. - А мы побежим с тобой, -
сказал Шубин.
Они вышли на улицу. По улице мело. На выходе из гостиничного двора лежал,
согнувшись, будто старался согреться, человек, его уже припорошило снегом. Меховая
шапка откатилась в сторону и лежала, как пустое птичье гнездо.
Эля наклонилась, подняла шапку и отряхнула, ударяя ею себя по бедру.
- Возьми, - сказала она. - Ему уже не нужно. - Не надо, - сказал Шубин.
- Давай, давай, - Эля приподнялась на цыпочки и обеими руками натянула шапку на
саднящую, обожженную голову Шубина.
- Погоди, - сказал Шубин. - Больно.
Он поправил шапку, она была мала.
- Это в сущности мародерство, - сказал он. - Твою тоже кто-то носит, - сказала Эля.
Она выглянула на улицу, посмотрела направо, налево. Было темно. Облака, затянувшие
небо, подсвечивались пожарами, и на открытых местах по снегу пробегали оранжевые
блики.
Они вышли к автобусной остановки. Здесь люди лежали странной грудой, один на
другом, будто хотели согреться. Автобус с открытой дверью въехал передним колесом на
тротуар и уткнулся в столб.
Эля сказала: - Ты, конечно, не захочешь, а может, пальто снимем. - Перестань, -
сказал Шубин. - Куда идти?
Шапка грела голову, конечно же, грела, но она была чужая, от нее неприятно пахло...
И в следующее мгновение Шубин очнулся. Он лежал на мостовой. Эля стояла рядом
на коленях, приподняв его голову, и прижимаясь к щеке губами.
- Миленький, - говорила она, - миленький, ну не надо, нельзя, что ты делаешь?
Голова раскалывалась так, что нельзя было двинуть ею, но попытку движения Эля
уловила и вдруг принялась ругаться.
- Ты что, - говорила она со злостью. - Ты зачем притворяешься? Поскользнулся, что ли,
я не могу больше... ну нельзя же так. Вставай, вставай, простудишься. Тебе что, плохо
стало? Ну вот, потерпи немного, придем домой я тебе чаю сделаю.
Шубин с помощью Эли сел, его мутило.
- Извини, - сказал он, - отвернись... Он приподнялся на четвереньки, и его вырвало.
Это было мучительно, потому что безжалостно выворачивало, пока хоть что-то
оставалось внутри. Эля что-то хотела сделать... но Шубин находил силы лишь
отмахиваться, отталкивать ее.
Чтобы она не приставала с пустой, как казалось Шубину, заботой, он попытался
отойти на четвереньках в перерыве между приступами рвоты, но рука натолкнулась на
холодную преграду - красивая девушка лежала на боку, и ее мертвые глаза внимательно
смотрели на Шубина.
Шубин отпрянул, и тут же его снова свернуло пружиной приступом рвоты.
Шубин увидел, что Эля набрала в пригоршню снега, подбирая его у столбиков
остановки, где было не натоптано. Он слабо ударил ее по руке, снег рассыпался.
- Ты что? Это как вода, охладит, - сказала Эля как больному ребенку, не обижаясь.
- Дура, - сказал Шубин, стараясь подняться. - Не поняла, что ли? Там газ остался.
- Да, - согласилась Эля, так и не поняв. Она подобрала с асфальта шапку и протянула ее
Шубину.
- Эля, - сказал он, стараясь говорить внятно и убедительно, - выбрось ее и не трогай
ничего, что было на земле. Ничего. Я тоже не сразу догадался. Даже когда понял, что
шапка воняет...
