 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
- Неужели вы думаете, что я скрою это в Москве? Что это вообще можно скрыть?
- У нас все можно скрыть, - сказал Борис. - И лагеря, и выселение народов... все.
- Но это было раньше, теперь все изменилось. - Изменилось, да. Поэтому мы еще
разговариваем, и я еще надеюсь. Но механика сокрытия осталась. Надо только
отрапортовать, что случилась авария, есть человеческие жертвы. И все - дальше молчок. И
нет Аральского моря! Но тихо... И в другом городе - в Свердловске, в Кургане -
накапливаются в отстойниках эти жидкости, идут реакции, чтобы взорваться, чтобы
кинуться на людей... Бруни все это написал.
я1-я0 Но, может, они поняли? - неубедительно сказал Шубин. - Поняли? - Борис
громко, деланно засмеялся, как в плохом театре. - Ха-ха-ха! Горбатого могила исправит!
Вы думаете, чем они занимаются?
- Как и любой штаб во время бедствия, - сказал Шубин. - Есть какие-то правила,
неподвластные даже тем, кто этим занимается. Там, конечно, суматоха, неразбериха, но
они стараются что-то сделать.
- Они стараются сделать так, чтобы не сесть в тюрьму, вот что они стараются сделать.
- Как вы видите, здесь в основном армия. - Армия, потому что ее вызывают делать
черную работу. Солдатики убирают трупы, а потом будут травиться, очищая озеро. Им
прикажут, они сделают. А генералы будут обедать вместе с Силантьевым и Гронским и
обсуждать, как сделать, чтобы империалистическая пропаганда не подняла шума, чтобы
народ не испугался, чтобы великие свершения не скрылись за темным мраком отдельных
недостатков.
- Даже если вы правы, Борис, - сказал Шубин, - то сейчас они уже бессильны.
- Почему же? - Борис сунул пятерню в спутанную шевелюру, пальцы запутались, он с
остервенением дернул руку, чтобы освободить.
- Слишком велики жертвы. Этого не скроешь. - А что вы знаете о том, что уже
скрыли? Вы даже о Чернобыле узнали не сразу и не все, хоть он так близок к Киеву. А
ведь купленные профессора и академики пели по телевизору, что опасности нет и жертв
почти нет... У нас два года назад на Сортировочной цистерны рвануло - домов двести
разрушено, народу перебило... а что вы об этом слышали? МПС отрапортовало, и в
Москве согласились. Неужели вы не понимаете, что никому не нужны несчастья? От них
портится настроение.
- Тогда мы с вами ничего не сможем поделать. - И пускай моя жена погибла, да и
Бруни тоже? И еще люди? Может, вы провели ночь у бабы и ничего не заметили? Вам
хочется поскорее в Швейцарию? В следующий раз они рванут так, что и от Швейцарии
ничего не останется. Достанут вас, достанут, честное слово даю!
Борис поднял руку и вопил. Он вопил как какой-то древний еврейский пророк в
пустыне, он готов был пойти на костре, и отблески его, порожденные усталым
воображением Шубина, поблескивали за спиной.
- Я не провел ночь у бабы, - сказал Шубин. - Я был в гостинице.
Он вяло показал на дымящиеся руины. - Тем более, - сказал Борис. - Ни черта вы не
видели. Шубин понял, что спорить с ним бесполезно, нельзя с ним спорить. Он имел
монополию на высшее страдание. А впрочем, и право.
- Хорошо, - сказал Шубин. - Мне очень грустно, что у вас такое несчастье...
- Дело не в моих несчастьях. Дело в будущих несчастьях! - закричал Борис, как
учитель, отчаявшийся вдолбить тупым ученикам элементарную теорему.
- Что я могу сделать? - То, о чем мы просили вас вчера. И вы должны это сделать ради
памяти о Бруни, обо всех... Вы возьмете все документы - и все, что писал бруни, копии
наших писем, выкладки, прогнозы... и то, что написал я сегодня на рассвете. Я писал возле
тела моей жены. Вы понимаете? И вы отдадите все прямо в ЦК, прямо Генсеку - как
можно выше. Пускай это будет набат.
- Понимаю, - сказал Шубин, голова просто разламывалась от этого надрывного крика.
Жутко неприятный этот Борис, физически неприятный. Но у него правда, если бывает
