 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
дома, - днем оно спит, да, прячется где-нибудь в лесу, в
крапиве. Теперь, когда внутри тоже темно, мне опять становится страшно. Я подбегаю к
кровати, забираюсь под одеяло и съеживаюсь от холода. Одеяло
нужно подоткнуть под себя и потереть одну ногу об другую, тогда станет
тепло, и даже жарко. Под одеялом очень уютно: есть место для рук, место для ног, тот
кусок, который оказался под головой - подушка. Если становится
жарко или трудно дышать - можно сделать отверстие или засунуть ногу в щель между
стеной и кроватью. Так можно лежать долго, целый час или больше можно даже заснуть,
и тогда ты сам не заметишь, как высунешься наружу, как сама
собой разломается теплая нора, и ты перевернешься на спину и пролежишь так до самого
утра.
Это было даже не совсем воспоминание. Оно не тянуло за собой никаких хвостов
ассоциаций, никакой рефлексии. Я испытал все это так, словно я на самом деле на какое-
то время стал ребенком. Потом я почувствовал, как в
мозгу слвно прорвало плотину. Я был в ярости. ("Это все бред, бред сивой кобылы в
лунную ночь! Эти ублюдские ощущения... Я просто поддался своей
любимой меланхолии. А с чего началось? С того, что эта шлюха вкатила себе эфедрин,
который я берег с марта, и может быть вообще не собирался
использовать, а так, оставил на память, как Вертинский - табакерку с кокаином. еважно...
Раз уж она его достала, то мне уже терять нечего"). Открывая дверь, я машинально
посмотрел на руку, забыв про гимнастерку с длинными рукавами. Марина сидела в углу,
прямо на полу и смотрела на меня глазами, полными ужаса. Я подошел к ней. Она
задрожала от страха и закрыла
лицо руками.
- Не бойся, - я погладил ее по голове. - Это я. Она сжалась в комок, как маленький
испуганный котенок перед загнавшей его в угол добродушной немецкой овчаркой,
которой всего-то и нужно - ткнуть носом мягкий живой комочек и облизать его своим
ласковым розовым языком. Я
продолжал гладить ее, стараясь думать о чем-нибудь приятном. Мне
показалось, она начинает успокаиваться, хотя я и понимал, что это ненадолго. Она
раздвинула упавшие на лицо волосы и отбросила их назад, потом взяла меня за руку и
улыбнулась. екоторое время мы смотрели друг на друга, затем взгляд ее расширенных
зрачков стал блуждать по комнате, пока не остановился на вазе с искусственными
цветами. Я вновь почувствовал
сковавший ее страх, но на это раз не смог перебороть собственного
отвращения. Покачав головой, я оставил ее наедине с ее эфедриновыми фобиями и
покинул комнату, убедившись в отсутствии лежащих на виду острых или
режущих предметов. Мне самому приходилось испытывать подобное, и я
отчетливо представлял себе ее испуганное сознание, не находящее себе места. Тем не
менее, я не чувствовал к ней сострадания. апротив, я старался
мысленно отдалиться как можно дальше от нее, чтобы не оказаться втянутым в туже
отвратительную грязь.
Увидев висящую на крючке штормовку, я накинул ее и вышел на крыльцо. Вид
залитой водой деревни захватил меня. Я стоял, загипнотизированный
отражающимся в красной воде закатом, сиротливыми домами на сваях и той странной
грустью, которую источала вся эта картина. Грусть проникала в душу вместе с криками
грачей и неразборчивой руганью Пелюгинских обывателей. Она находила во мне отклик -
так птицы откликаются на зов своих собратьев; и я
устремился на этот зов, внезапно и с бесконечной радостью ощутив себя
частью чего-то большего, нежели я сам. Деревня, полузатонувшие голые
деревья, закат - все это было во мне и одновременно - вне меня. Я ощутил себя заботливо
