 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
укрытым в чьих-то теплых невидимых руках. В моем сознании возникла удивительная
мысль, что мы - те, кто ходит по этой земле - все мы живем взаймы, взяв кредит у
предыдущих поколений. В свое время и нам
придется присоединиться с ним, и тогда уже мы сами будем кредитовать наших потомков.
И этот кредит, это знамя, передаваемое от поколения к поколению, этот долг,
переходящий от отца к сыну - это и есть Родина, великая
вневременная общность прежде живших, ныне здравствующих и тех, кому только
предстоит появиться на этот свет. Та метафизическая любовь, которую я
ощутил в своем сердце, любовь к Родине, была безусловно сильнее и глубже, чем мелкие
привязанности к вещам повседневности, с которыми она вынуждена там соседствовать; но
вместе с этим пониманием вернулась грусть о том, что рано или поздно всему наступит
конец, и уже некому будет вернуть предкам
данный ими кредит.
Озаренный грустью, я заметил, что за сутки вода еще немного поднялась: еще вчера
между ней и последней ступенькой семирядовского дома был зазор в
палец толщиной. Теперь зазора не было. Подгоняемая ветром, вода легко
перекатывалась по доске туда и обратно. Это напомнило мне о моем деле - я должен был
сделать плот. Я совершенно забыл об этом, как будто это должно было произойти завтра,
или, наоборот, уже случилось раньше, и с тех пор
прошло много времени.
Пейзаж затопленной разливом деревни отпустил меня. Я пошел в сарай, чтобы взять
там болотные сапоги, потому что резиновой лодки у меня не было, да если бы и была -
без сапог я бы все равно никуда не поплыл. Дорогой я
думал о письме из столицы, которое принесли во вторник. Почтальона, который принес
письмо, я не видел, если не считать форменной куртки, мелькнувшей на дороге и
пропавшей из виду за поворотом. Увидев в окно, что я вернулся (мне нужно было сходить
в лес за дровами), Марина выбежала на крыльцо, и глаза
ее были похожи на два колодца, наполненных мутной влагой страха. Я спросил ее, в чем
дело. Она ответила, что почтальон, который принес письмо, был
похож на смерть. У него были длинные, тонкие руки и лицо, как изборожденное
морщинами маска из египетского саркофага. В письме говорилось, что я должен срочно
прибыть в Москву. Письмо пришло во вторник. Теперь же на дворе
догорал четверг, а я так ничего и не сделал. Чувство долга, как неутоленный голод,
пожирало мое сердце.
(Из детства я лучше всего помню грязную тропинку, которая петляла вниз по склону
между яблоневых деревьев. Я бегал по ней к роднику за питьевой
водой, которую таскал в большой канистре из-под бензина. По дороге к
роднику, когда канистра была еще пустой, я шел легко. Иногда я даже
отталкивался ногами от упругой земли и на мгновение зависал в воздухе над склоном, как
горнолыжники на трамплине. а обратном пути канистра была уже полной, к тому же
приходилось нести ее в гору. Сначала я нес ее в правой
руке, потом закидывал на спину, но это не очень помогало. Тропинка
медленно, рывками ползла мне навстречу словно толстый жирный червяк, облепленный
грязью. В голове вспоминались слова из песни Высоцкого про то, как люди вращали
локтями землю "от себя, на себя, под себя". Я часто
останавливался, чтобы передохнуть. Иногда я мечтал вернуться обратно к источнику и
заснуть там, свернувшись на траве, но у меня не хватало духа бросить канистру. Я мог
лишь, задрав голову, с сожалением смотреть на
облака, которые отчего-то казались мне резвящимися в воздухе сказочными драконами. Я
представлял, как это, должно быть прекрасно и легко - гоняться друг за другом в
воздушных потоках. Это чувство воображаемой легкости
