 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
реальности. Я чувствую, как по телу бежит ток. Вторая рука и ноги
пробуждаются к жизни. Откуда столько боли? Теперь я могу извиваться, как большая
раздувшаяся ящерица и стонать.
- Саша, что с тобой? у скажи хоть что-нибудь, не молчи! Я чувствую, как меня трясут
и спрашивают о чем-то, пытаясь услышать сразу два моих
голоса: голос тела и голос разума.
- Что ты чувствуешь?
- Как будто все - не мое. Тело, конечности. Она смотрит на меня с сомнением, но в
моих улыбающихся глазах плещется рыба отчаяния.
- Я не могу объяснить... Понимаешь, меня как будто расчленили, а потом собрали
заново. Вначале было больно, потом все прошло, срослось, но память
о боли осталась.
-...
- Это как... помнишь, в фильме "Реаниматор"... - Она, конечно, не понимает.
- Ты знаешь, этой ночью я видел один сон... - Сон?
- Да, странный сон. - Ты все время видишь сны, и все они - какие-то странные. Ты
уверен, что это не заразно?
- Что, сновидение? - Да. - Марина стояла у открытого окна и курила. Когда она
стряхивала пепел, мне было видно как дрожат ее руки.
- По-моему, не заразно. о это все равно вредно. - В каком смысле?
- Понимаешь, это выбивает почву из-под ног. В конце концов это чревато такой
параноидальной тенденцией: если ты наблюдаешь во сне фантомы
собственного сознания, то где доказательства того, что ты сам не являешься таким же
фантомом?
- А такие доказательства в принципе существуют? - Нет.
За окном рассветало, но бессонная ночь и кофе в моем желудке стояли в глазах
квинтэссенцией безразличия. Мне было все равно, что дождь поливает
облезлые деревья, и лужи пузырятся, как варенье в большом железном тазу.
Бесформенный утренний сумрак больше всего напоминал кадр из старого
чернобелого кино, но сегодня я был не в духе и потому остался равнодушен к любимой
разными истеричными неудачниками романтической ностальгии. Я так и не смог понять,
что общего находят они между "очей очарованьем" Пушкина и
собственным болезненным трансом при виде низких облаков и мелкого дождя.
Словом, это была мрачная погода даже для весны. Меня не покидало
ощущение, что тучи собираются над нами не только на небе, и традиционная майская
гроза, возможно, полыхнет молниями в самых человеческих душах. Я смотрел, как мокнет
за окном наш плот. Это еще сильнее обострило ощущение абсурдности происходящего. В
наушниках крутились вагнеровские валькирии на, несущиеся сквозь аэр на крыльях
оркестра чешской филармонии.
Меня охватило злое вдохновение, и я сел за бумагу. Я обещал закончить рассказ к
выходным, и, в общем, неплохо потрудился за эту ночь. о в сюжете что-то было не так.
Охваченный холодным презрением, я швырнул из открытого окна в кусты недопитую
бутылку коньяка и начал перекраивать весь текст с
начала, вычеркивая усталый ночной либерализм. Мне хотелось попрать ногами все те
похолодевшие трупы, в которые успели превратиться герои. Я не
испытывал сомнений; те, что владели мною в течение ночи, исчезли без следа. Мне
казалось, будто я прозреваю сейчас, в одном неизъяснимом миге, всю
наполненность бытия. Музыка Вагнера вполне захватила меня, мне казалось, что это не
он, а я иду под проливным дождем в мае 1872 года по дороге
Байрейт. Если этой ночью я был доктором Франкенштейном, то теперь меня тошнило от
вида всех этих полумертвых зомби. Словом, я отпустил всех на волю и позволил жить так,
