 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
заснеженному проспекту к редакции "Науки и мысли". Несмотря на свою невеселую
фамилию, сам себе я не кажусь человеком мрачным, хотя только что какой-то старикашка
помоложе в старомодном каракулевом пирожке испуганно
сказал: "Извините, Юрий Васильевич... " - и поспешно уступил мне дорогу.
Наверно, по утрам я пугаю людей. Наверно, со стороны я похож на
вымирающую мезозойскую рептилию, которой очень не хочется вымирать. Это действует
утренний склероз. Он у меня именно утренний - всю жизнь я
работал по ночам, и сейчас, в отличие от других стариков, мне по утрам хочется спать,
спать, спать, как школьнику. Я сплю на ходу. Утром меня не трожь. Извинения не
принимаются. Извинился - гуляй. А в том, что
незнакомый старикашка знает мое имя-отчество, нет ничего странного - меня здесь все
знают. Я известный фрукт.
Сегодня с утра ко мне от внучки прицепился мотивчик известной песенки. Я напеваю ее,
слегка изменив одно слово: "Дедушка плачет, шарик улетел... ", а мой черный списанный
"ЗИМ" едет рядом со мной на такой малой скорости, что худющие вороны, что-то там
клюющие на льду, даже ленятся
взлететь, а степенно отходят, уступая нам дорогу. Наконец шофер не
выдерживает этой тягомотины, открывает дверцу и укоризненно говорит мне, как
ребенку:
- Юрий Васильевич, вам же не туда... Эта сцена повторяется каждое утро на бис
воронам - я забываю, куда собрался идти, хотя вечером перед сном внучка вкладывает мне
в нагрудный карман "склерозную записку" с программой на день: "Дед, тебе надо сделать
то-то и то-то". Этот листок торчит из кармана, как носовой платочек, но по утрам я
забываю в него заглянуть, а к вечеру склероз отпускает, и записка
уже не нужна.
- Юрий Васильевич, вам же не туда! Мог бы не повторять, я уже сам вспомнил, что мне
не туда. Разворачиваюсь, как корова на льду, и, стуча тростью, отправляюсь в обратную
сторону, в длительное путешествие за три квартала, в учреждение без вывески - хорошо,
что дорога туда посыпана песочком.
Павлик, мой шофер, дав по газам, тоже разворачивается и, нарушая все правила
уличного движения, продолжает сопровождать меня по левой стороне проспекта, как по
дорогам Великобритании, - персональный шофер академика Невеселова никого здесь не
боится в отличие от своего шефа. А его шеф
боится всего на свете: гололеда, сквозняков, сырой воды, громких голосов, бегущих
людей... Боюсь случайно обидеть кого-нибудь или забыть что-то
важное, а пуще всего на свете я боюсь нечистой силы, которая с недавних пор раздваивает
меня - отделяет мой рассудок от тела, привешивая его
сверху, как упомянутый в стародавней песенке воздушный шарик, и оттуда на привязи
наблюдает за мной. Говорят, что подобное раздвоение личности
испытывают курильщики опиума... К сожалению, не курил, не знаю.
Вот и сейчас мой разум, покачиваясь на веревочке, внимательно наблюдает свысока, как
его дряхлое вместилище продвигается на работу. Ощущение не из приятных. Я боюсь,
что однажды веревочка оборвется, шарик улетит, а моя неуправляемая развалина будет
продолжать брести по инерции неизвестно куда. Дедушка плачет, шарик улетел...
- Извините, Юрий Васильевич, не могли бы вы уделить мне пять минут? "В чем дело?..
- думаю я. - Опять этот старикашка. Кто такой? "
- Я приехал первой электричкой, чтобы встретиться с вами, но, боюсь, что моя
фамилия...
Он что-то еще говорит. Не пойму, что он такое говорит? Что-то просит, чего-то
боится... Нищий, что ли? Потертый тулуп, смушковый пирожок... На нищего не похож. -
А он голубой, - отвечаю я и прохожу мимо, сердито стуча тростью. Я
же предупреждал: утром меня лучше не трогать - особенно незнакомым людям.
