 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Старикашка отстал, я о нем забыл, и мы медленно приближаемся к
учреждению без вывески - я впереди, за мной - черный "ЗИМ". Нашу похоронную
процессию видно издалека. Человек с кобурой на боку начинает открывать передо мной
тяжелую дверь, а Павлик в последний момент извещает меня:
- Юрий Васильевич, я отлучусь на один час. Павлик не спрашивает, не просит, а именно
ИЗВЕЩАЕТ меня. Павлик знает, что я не откажу. Он знает, что на своем шефе можно по
мелочам комфортабельно ездить, как на "ЗИМЕ", и что я даже не спрошу, куда это он
отлучится на один час. Я все про него знаю: нет, его не интересуют левые
рейсы и нетрудовые доходы, - Павлик у нас ловелас... а попросту, кобель, - за один час
отлучки он успевает устроить свои любовные дела... Этого,
наверно, я уже никогда не пойму - как по утрам он находит себе подруг?! Они же все на
работе!
- Ладно, отлучись.
Охранник закрывает за мной дверь, и я оказываюсь внутри своего учреждения без
вывески.
2
Меня бросаются раздевать, но я не даюсь - сам расстегиваю пальто, прохожу мимо
стенда "Наших дорогих ветеранов", где первой висит моя парадная фотография, и
поднимаюсь на второй этаж, не давая никому себя поддерживать. Там, на втором этаже,
мой кабинет. Я давно уже наблюдаю, как эти черти постепенно превращают его в
мемориальный музей - сносят сюда
какой-то послевоенный хлам: настольную лампу с шелковым китайским абажуром с
драконами, гнутые стулья и толстые стеклянные, граненые под хрусталь,
чернильницы с крышками...
Что ж, если им так нравится. Если им так нравится заживо меня хоронить. Девяносто с
гаком лет - это безобразие. Я не собирался так долго жить.
В кабинет протискивается мой лучший и любимый ученик Владислав Николаевич
Бессмертный, директор этого учреждения без вывески. У Владика типичная детдомовская
фамилия, вроде "Найденов", "Бесфамильный" или
"Сталинградский". Он тощий, высокий и прямой, как доска; о таких говорят: "аршин
проглотил", хотя его осанка происходит от зловредного радикулита,
подхваченного с полвека назад на продуваемой платформе случайного
товарняка.
Владику уже доложили о моем появлении. Он пристальным взглядом осторожно
прикрывает за собой дверь, потому что руки у него заняты чайником с кипятком и
тарелкой с бутербродами. Он это ловко делает. Врачи думают, что способность
передвигать взглядом предметы проявилась у Владика в результате давней аварии, но я
считаю, что он незаметно подтянул дверь
ногой...
Сейчас мы с ним будем чаевничать. Я всегда пью чай из этого серебряного
подстаканника с красивыми завитушками и с гравированной надписью: "20 лет Рабоче-
Крестьянской Красной Армии". Из него я пил чай, когда Березань была еще Печенежками
и когда серебряные подстаканники в ювелирных магазинах не так кусались. Их купила
покойная жена (три штуки), решив, что после вручения мне первой
правительственной награды нам пора обзаводиться хозяйством. На первом
испытании этих подстаканников присутствовали академик Эн и сам нарком вооружений.
Из этого подстаканника я пью чай здесь, из второго - в
редакции, а третий пропал... или украли.
Когда я умру, этот подстаканник навечно поставят на этот стол... Дался мне этот
подстаканник!
