 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Что я еще не сделал?
Прячу наган под подушку. Когда за мной придут, ружье должно выстрелить.
Что я еще забыл. Завещание.
Задергиваю шторы, включаю свет и начинаю искать достойный для завещания клочок
бумаги - все же, за неимением гербовой, на туалетной не пишут... Ничего подходящего не
нахожу и пишу завещание мелким почерком на листке от 29 февраля, прямо под
новосибирским телефонным номером
Президента. Листок найдут на мне и ему доложат, заверять у нотариуса не нужно.
Пишу, чтобы после моей смерти главным редактором моего журнала назначили Михаила
Федотовича Чернолуцкого, а его заместителем - Олега Павловича Белкина. Веревку у
Дроздова конфисковать, и пусть работает. Пишу, чтобы Павлика отпустили на волю с
моим списанным "ЗИМом" впридачу, а мой персональный японский компьютер
стоимостью в двенадцать тысяч
инвалютных рублей передали из подпольных апартаментов первоиздателя Лыкина в
собственность "Науки и мысли". Все остальное - Татьяне.
Правда, документа об ее удочерении у меня нет, но об этом - молчок. Об этом даже она
не знает. Все подтвердят, что она всю жизнь приходилась мне внучкой.
Подчеркиваю телефонный номер и дописываю: "Передать Президенту". Такова моя
последняя воля.
Прячу листок в карман, усаживаюсь в кресло и просматриваю статью о зубной боли
профессора Степаняка-Енисейского. Как я и предполагал, Дроздов надул-таки
Енисейского и проиграл ему в очко забракованный черновик.
Придется сидеть и делать вид, что читаешь журналы. Так надо: сидеть и делать вид, что
тебе интересно читать журналы, хотя в них ничего
интересного нет. Насчет жития Перуна в Древней Греции мы уже читали. "Человечество
и прогресс" побоку, на нем колбасу резать. Второй,
академический, пусть читают академики. Листаю третий журнал, самый легкомысленный,
и нахожу в нем переводную статью какого-то графа Водзорда, где высказываются
соображения об авторстве и подлинности "Слова о полку
Игореве"...
Не люблю, когда иностранцы лезут в нашу историю (равно и наших лаптей, лезущих в
чужую), но читаю.
В гостинице происходит обустройство на новом месте - носят по коридору чайник с
кипятком и наскоро ужинают перед началом ночной развлекательной программы в номере
у Татьяны, где Леонард Христианович Гланц наконец-то согласился провести специально
для сотрудников "Науки и мысли" показательный экстрасеанс по вызову из тарелочки
нечистой силы... Как дети! Меня, конечно, не приглашают, чтобы я из них дураков не
сделал. Леонард Христианович уже подогрел на свечке щербатую общепитовскую
тарелку, надеясь, что мои сотрудники будут по стандарту вызывать духов своих бабушек
и тени Наполеона, Сталина и Есенина. Зря надеется... Где там Дроздов с Ашотом? Они уж
ему навязывают! Но им сейчас не хватило последней бутылки, и они перед сеансом
отправились на охоту с расквашенным носом и
подбитым глазом. Ашот в вестибюле уже соблазняет дежурную синюю даму,
объясняя ей, почему у нас обложка белая.
"Ангелы какого цвета? - спрашивает Ашот. - То-то! Поэтому мы идеальные и
неподкупные, хотя иногда любим выпить. А дьяволы? Их не поймешь, они серо-буро-
малиновые, как обложка журнала "Человечество и прогресс". И потому нас быстрее
раскупают в привокзальных киосках. Если у вас найдется бутылка водки - могу
нарисовать ваш портрет".
Синий чулок его благосклонно слушает, и мне кажется, что Ашот сейчас гораздо ближе к
цели, чем Дроздов, - тот подбивает полтавского сержанта, который уже ревнует синюю
даму к Ашоту, к использованию служебного
