 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Пустой щелчок. Я слышу свой голос: - Ладно, достаточно, черт с вами. Глупо все это.
- Нет, почему же "черт со мной"? - с достоинством отвечает Степаняк-Енисейский. - Я
свой выстрел сделаю, и тогда прекратим, если хотите.
Он целит себе в лоб. Я зажмуриваю правый глаз. Щелчок.
- Вы удовлетворены? - Да. Прекратили.
- Значит, ничья, - улыбается он. - На вас лица нет. Вот что значит воображение! Вы так
побледнели, будто наган в самом деле заряжен.
Так вот почему он не боится! Он же нюх потерял, он думает, что я с ним шутки шучу!
Я хватаю наган и щелкаю в потолок пятый, свой выстрел. Осечка.
Я взвожу и нажимаю курок в шестой раз...
43
Сила отдачи рвет наган из пальцев, выворачивая запястье. Свет гаснет, люстра
прострелена, пуля рикошетирует от бетонного перекрытия, разбивает бутылку коньяка и
вонзается в стол между мной и оглушенным профессором. На выстрел сбегается вся
гостиница, но переполох уже позади. Наган
конфискован полтавским сержантом, а Степаняка-Енисейского с признаками инфаркта
утащили санитары, и теперь Леонард Христианович на "скорой
помощи" поведет борьбу за его жизнь. Профессор думал, что наган пустой и что я с ним
шутки шучу в условиях демократии.
Мои склерозные затвердевшие шарики после выпитой водки размягчились, и я сплю,
уложив забинтованную руку поверх одеяла. В номере приятно пахнет пороховой гарью с
примесью коньяка и с отзвуком копченой колбасы. Татьяна
подтерла норковой шубкой лужу армянского коньяка и, решив, что уж до утра я
успокоился, увела марсианина в свой номер.
Все правильно, где же ему еще спать?
Мне тепло, хорошо. Затмение Марса давно закончилось, и звезды глядят в открытую
форточку сотнями глаз. Я чувствую ЕГО присутствие. Говорят, что у Ангела Смерти
сотни глаз, и если после ЕГО посещения человек остается
жить, то душа этого человека получает всевидение. Сейчас проверим. ЕМУ там холодно
за окном. Я вызываю ЕГО. Это делается просто, безо всякой
тарелочки - надо ЕГО почувствовать, открыть форточку и сказать:
- Заходи.
Жду.
На форточку, хлопая крыльями, усаживается худая ворона. Одним глазом она
настороженно поглядывает на меня, другим - на серебряный олимпийский рубль под
столом. Обычная, серая с черным, февральская ворона.
- Заходи, не стесняйся, - приглашаю я.
Ворона, примерившись и шевельнув занавеской, спрыгивает с форточки на подоконник,
с подоконника - на пол и, царапая коготками паркет, шагает под стол. Там она долго
шебуршится, клюет олимпийский рубль, пыхтит и наконец
выбирается из-под стола, превратившись в этакую фигуру без лица, с
позолоченными усами, в черной хламиде до пят и с пустыми рукавами. - Що ж вы
робите? - говорит эта фигура голосом полтавского сержанта. - Стриляете серед ночи в
готели! Негайно виддайте зброю! Ну що ж це таке! Люды сплять!
Фигура запускает правый рукав за спину и начинает отстегивать с лопаток какие-то
серые гусиные крылышки.
Я сказал, что у фигуры нет лица? Я ошибся. Ее лицо каким-то странным образом
напоминает мне лица разных виденных мною людей; к тому же фигура говорит их
голосами.
- Кто ж так стреляет?! - сердито спрашивает фигура голосом швейцара Нафталиныча и
раскладывает гусиные крылышки на едва теплой отопительной батарее. Потом
