 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
рабоче-крестьянских слова, а Ашот - укоротить свою челюсть на четыре зуба. Так на так.
В конце концов они притащат мне на подпись статью, оформление
которой будет полностью соответствовать ее содержанию, и я почувствую
самую настоящую зубную боль, хотя у меня не осталось ни одного
натурального зуба.
Но и этого им мало! На второй странице обложки Ашот предлагает поместить
репродукцию с картины малоизвестного у нас средневекового фламандского художника,
где дюжий монах-эскулап, закатав рукава, рвет зуб своему собрату, а еще двое монахов
держат визжащего пациента за руки и
ноги. Эта натуралистическая обстракция потрясает!
Меня продолжают не замечать, хотя я давно уже стою в дверях. - Какой сегодня месяц?
- спрашиваю я.
Все замолкают и поворачивают головы на голос своего начальника. Никто не может
вспомнить название месяца, потому что сейчас, если не ошибаюсь, зима, а в набор
готовится майский номер.
- Февраль, Юрий Васильевич, - наконец отвечает Маринка. Она обычно заваривает чай и
сооружает для всех бутерброды с колбасой, но сегодня ее стол почему-то занят парадной
редакционной посудой и коробками с тортами. Эту малышку в прошлом году
распределили из МФТИ в наше учреждение без
вывески, но Владислав Николаевич предложил ей перейти через проспект в "Науку и
мысль" младшим редактором, потому что ученый из нее никакой, зато есть напор,
переходящий в нахальство, подвешенный язык и сильно развитое
чувство справедливости - все это признаки неплохого журналиста. Маринка
похожа на толстенький чемодан с двумя ручками - она все время что-то ест: летом
клубнику, зимой пирожные.
"Куда мне худеть, - любит вздыхать она. - Ну, похудею и стану похожа на портфель".
- Февраль, Юрий Васильевич. Точно, февраль. Не сумлевайтесь. - Значит, скоро весна, -
заключаю я.
- Не может быть. Откуда вы знаете? - удивляется Маринка. - Весна это обстракция,
Юрий Васильевич, - говорит Олег Белкин, отвлекаясь от телефонного разговора. И тут же
в трубку: - Извините, это я не вам.
По тону Оли Белкина я могу довольно точно определить, что он отбивается от какого-
нибудь настырного автора, статью которого уже отклонили, как минимум, два рецензента.
Оля терпеливо говорит в трубку уже минут двадцать, не меньше, и утирает лицо
кончиком своего галстука, за
неимением носового платка. Рядом с ним расположился на стуле незнакомый мне
посетитель, похожий на автора научной фантастики (они в основном люди тихие, и мы
печатаем иногда этот вид литературы - особенно осенью, когда
дело к подписке). Наверно, автор пришел в "Науку и мысль" на лыжах из
самой Москвы и сейчас терпеливо ожидает, когда освободится наш завлит Олег Павлович
Белкин, чтобы узнать о судьбе своего научно-фантастического
рассказа о раскопках Атлантиды в Антарктиде, или что-нибудь в этом духе. - Значит, вас
не устраивает мнение наших рецензентов? - повторяет Оля
в трубку. - Я правильно понял? Тогда сделаем так: назовите рецензента,
который бы вас устроил... Кто-кто?! Не слышу... Профессор Степаняк? Какой Степаняк?
Енисейский, что ли? Степан?! Его-то нам и не хватало! - Оля
наконец не выдерживает и слетает с размеренной тональности. - А что он понимает в
адаптивном гомеостазе? Впрочем... если вы настаиваете, я
отправлю вашу статью на отзыв профессору Степаняку-Енисейскому.
Все же странно, почему Белкин сегодня при галстуке, а Маринкин стол заставлен
тортами? Галстук и Олина шея суть предметы несовместимые. Хотя возможен вариант,
что Оля забыл в последней командировке свой свитер и за неимением шарфа, чтобы
