 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
обклеил прихожую белыми журнальными обложками, от первой до
последней набравшимися за сколько-то там лет. Сегодня я подпишу в печать очередной,
апрельский номер. Начиная журнал, Ашот долго объяснял мне,
почему обложка должна быть непременно белой, но я уже подзабыл в чем там дело...
возможно, специально для обклеивания прихожих под обои.
Этот человек узурпировал власть в "Науке и мысли" в области
художественного оформления, и мне ничего не остается делать, как подписывать в печать
его собственные иллюстрации и картинки его дружков - художников ультрасовременного
направления, которых Ашот приглашает
сотрудничать. В Печенежки реалистов не заманишь, и к нам попер авангард... или как он
сегодня называется... андеграунд? Пусть. Читателям, в общем,
этот дизайн нравится, хотя иногда наши иллюстрации смахивают на бред
сумасшедшего, а иногда - на обычное озорство: то возьмут, нарисуют к серьезной
проблемной статье о безотходном производстве натуральный ночной горшок с
натуральным дерьмом... то изобразят еще чего похуже... Из-за этих картинок у нас время
от времени случаются неприятности - директор нашего
издательства товарищ Моргал однажды написал на сигнальном экземпляре
красным фломастером простую и ясную резолюцию:
"ОБСТРАКЦИЯ! "
Два раза подчеркнул и расписался. С тех пор это словечко стало в редакции этаким
паролем - в пылу какого-нибудь никчемного спора чьей-то гордыни с чьим-то гонором,
кто-нибудь третий почешет за ухом карандашом и глубокомысленно изречет, нажимая на
звук "О":
- Обстракция!
И всем все становится ясно. Я долго стою в нарядившейся белой прихожей и
разглядываю обложки. Очередной заскок, не могу оторваться. Наконец с трудом
передвигаю взгляд в угол на чьи-то средневековые потертые лыжи с тропическими
бамбуковыми
палками.
Зачем здесь лыжи? Не знаю. Наверно, кто-то пришел на лыжах в редакцию.
Меня никто не замечает. Им начхать на своего главного редактора, у них сегодня
подготовка в набор майского номера. Из большой комнаты, где двенадцать письменных
столов и суета сует, доносится голос Ашота. Он о
чем-то спорит с завотделом Дроздовым, в которого когда-то была влюблена моя внучка.
(Там был целый роман - правда, дешевый и на плохой бумаге, как в "Роман-газете", - но
об этом молчок!) Вслушиваюсь. Ашот и Дроздов
пытаются совместить очередную статью с иллюстрацией, но у них ничего не выходит.
Статья под названием "Зубная боль профессора
Степаняка-Енисейского" должна бракосочетаться с картинкой, где изображена громадная
кариесная челюсть.
- Вам, художникам, главное картинка, а там хоть трава не расти, - от баритона Дроздова
начинают вибрировать лыжи. - Пусть текст будет хоть
вверх ногами, главное, чтобы картинка влезла. Где я тебе сокращу восемь строк? Где,
покажи? У меня все строки смысловые, рабочие. Как несущие
балки. Выдерни хоть одну - и статья развалится. Понял? Почему я должен сокращать
текст? Сократи свои зубы!
- А ты сократи по словам... - уговаривает Ашот. - Тут одно слово, там другое слово... Ты
же умеешь.
- Обстракция, - бормочет Дроздов, хотя ему приятно, когда говорят, что "он умеет". - У
меня все слова тоже рабочие. Как кирпичи.
В конце концов Дроздов согласится вычеркнуть у себя четыре
