 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
подошел не то от скуки, не то по природной общительности, но, оказавшись в солнечном
квадрате, заметил, что тут тепло. Он тяжело плюхнулся рядом с тощим, оттеснив его в
тень.
На лице тощего выражение незамутненного восторга сменилось гримасой ярости.
Он толкнул толстого, крича: "Уди! "
Сразу же подбежала воспитательница. Она заступилась за толстого: -- Шев,
нельзя толкать других людей.
Тощий малыш поднялся на ноги. На его лице пылали солнце и гнев. С него начал
сваливаться подгузник.
-- Мое! -- сказал он высоким, звенящим голосом. -- Мое солнышко!
-- Оно не
твое, -- сказала одноглазая с той кротостью, которую дает абсолютная уверенность в своей
правоте. -- "Твоего" не бывает. Все -- чтобы пользоваться. Чтобы делиться. Если не
хочешь делиться, значит, не можешь и пользоваться. -- И она добрыми, непреклонными
руками подняла тощего малыша и
пересадила его из солнечного квадрата в сторону. Толстый малыш сидел и безразлично
таращил глаза. Тощий весь, затрясся, завизжал: "Мое солнышко! " -- и залился слезами
ярости.
Отец взял его на руки и прижал к себе.
-- Ну, полно, Шев, не надо. Ты же знаешь
-- иметь нельзя. Ну, чего ты?
Голос у него был тихий, ласковый и дрожал, словно он
сам вот-вот заплачет. Худой, длинный, легкий ребенок у него на руках отчаянно рыдал.
-- Некоторые просто не умеют легко относиться к жизни, -- сказала одноглазая,
сочувственно глядя на них.
-- Я его сейчас заберу на побывку в барак. Мать, понимаешь ли, уезжает сегодня
вечером.
-- Конечно, забирай. Надеюсь, что скоро вам дадут назначение вместе, -- сказала
воспитательница, вскинув толстого ребенка на бедро, как мешок с зерном; лицо ее было
печально, здоровый глаз щурился.
-- До свидания, Шев, сердечко. Завтра знаешь что, завтра поиграем в грузовик с
водителем.
Малыш все еще не простил ее. Он рыдал, обхватив отца за шею, и прятал лицо во
тьму.
В то утро Оркестру понадобились для репетиции две скамейки, а в самой большой
комнате учебного центра топала танцевальная группа, поэтому ребята, которые
проходили курс "Учись говорить и слушать", уселись в кружок на пенокаменном полу
мастерской. Встал первый доброволец -- длинный, тощий, тощий восьмилетний
мальчишка, большеногий, большерукий. Он держался очень прямо, как свойственно
здоровым детям; его, заросшее легким пушком лицо сначала побледнело, потом, пока он
ждал, чтобы остальные дети начали
слушать, покраснело.
-- Давай, Шевек, -- сказал руководитель группы.
-- Ну, мне пришла в голову
одна мысль.
-- Громче, -- сказал руководитель, грузноватый мужчина двадцати с небольшим
лет.
Мальчик улыбнулся от смущения.
-- Ну, понимаете, я думал... вот, скажем, я
бросаю во что-нибудь камень. Скажем, в дерево. Я его бросаю, он летит и попадает в
дерево. Но он не может в него попасть. Потому что... Можно мне доску? Смотрите, вот я
бросаю камень,
а вот оно дерево. -- Он быстро рисовал на грифельной доске. -- Вот это -- такое дерево, а
вот камень -- на полпути между нами, видите? -- Дети захихикали над тем, как он
изобразил холумовое дерево, и он улыбнулся. -- Чтобы долететь от
меня до дерева, камень должен оказаться на середине пути между мной и деревом, так? А
