 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
К нему подошла девушка Сиро. Улыбаясь, она остановилась, словно кланяясь ему,
торжественно и чуть робко, и поцеловала его в щеку; потом вышла. Прикосновение ее губ
было прохладным, и Шевек еще долго ощущал его
на своей щеке.
Один день Шевек провел на чердаке одного из доходных домов в Шутливом
Переулке, а две ночи и один день -- в подвале под магазином подержанной мебели,
странном, плохо освещенном месте, полном пустых рам от зеркал и сломанных кроватей.
Он писал. Уже через несколько часов ему приносили то,
что он написал, напечатанным: сначала в газете "Современность", а потом, когда
типографию "Современности" закрыли, а редакторов арестовали, -- в листовках,
отпечатанных в подпольной типографии, вместе с планами и призывами к
демонстрации и всеобщей забастовке.
Он не перечитывал написанное. Он не особенно внимательно слушал Маэдду и
других, описывавших, с каким энтузиазмом все это читалось, рассказывавших, как все
больше людей принимает их план забастовки, и о том, какой эффект произведет его
присутствие на демонстрации. Когда они оставляли его
одного, он иногда вынимал из кармана рубашки маленький блокнот и смотрел
на закодированные записи и уравнения Общей Теории Времени. Он смотрел на них и не
мог их прочесть. Он не понимал их. Он снова прятал блокнот и сидел, обхватив голову
руками.
У Анарреса не было флага, которым можно было бы размахивать; но среди
плакатов, объявлявших о всеобщей забастовке, и сине-белых знамен Синдикалистов и
Рабочих-Социалистов виднелось много самодельных плакатов с
изображением зеленого Круга Жизни -- старинного, двухсотлетней давности, символа
Одонианского движения. Все флаги и плакаты ярко горели на солнце.
Хорошо было
оказаться на улице после всех этих запертых комнат, в
которых он прятался. Хорошо было шагать, размахивая руками, вдыхая чистый воздух
весеннего утра. Быть среди такого множества людей, в такой огромной толпе; тысячи
людей шагали вместе, заполнив не только широкую магистраль, по которой проходил их
путь, но и все боковые улочки, и это было страшно, но и радостно. Когда они запели,
радость и страх перешли в слепое ликование; глаза Шевека наполнились слезами. Тысячи
голосов слились в одной песне; она мощно звучала в глубоких улицах, смягченная
открытым воздухом и расстоянием, неразборчивая, потрясающая. Пение передних рядов,
ушедших по
улице далеко вперед, и пение бесконечной толпы народа, шедшей позади них, не
совпадали по фазе из-за расстояния, которое должен был пройти звук, поэтому мелодия,
казалось, все время отставала и нагоняла сама себя, как канон, и все части одной и той же
песни звучали одновременно, в один и тот же момент,
хотя каждый пел всю песню подряд, с начала до конца.
Шевек не знал их песен и только слушал; и музыка словно несла его; но вдруг из
передних рядов по громадной медленной людской реке донеслась, волна за волной,
знакомая ему мелодия. Он поднял голову и запел вместе с ними, на своем родном языке,
так, как выучил ее когда-то, эту песню -- Гимн Восстания. Двести лет назад его пел на
этих улицах, на этой самой улице, этот народ, его народ.
Тех, кто спит глубоким сном,
Разбуди, с востока свет!
Разорвется в клочья тьма,
Будет выполнен обет.
В рядах вокруг Шевека замолчали, чтобы слышать его, и он запел громко,
улыбаясь, шагая вперед вместе с ними.
