 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
На Капитолийской Площади собралась, быть может, сотня тысяч человек, а быть
может, и больше. Отдельных людей, как частицы в атомной физике, невозможно было
сосчитать, как невозможно было установить местонахождение и предсказать поведение
каждого. И все же эта огромная масса -- как масса -- делала то, чего от нее ждали
организаторы забастовки: она собралась, шагала строем, пела, заполнила Капитолийскую
Площадь и все окружающие ее улицы, стояла, беспокойная и все же терпеливая в своей
бесчисленности, под ярким полуденным солнцем и слушала ораторов, голоса которых,
беспорядочно усиленные репродукторами, отражались от залитых солнцем фасадов
Сената и Директората и, повторенные эхом, дребезжали и шипели, перекрывая
непрерывный, тихий, безграничный шум самой толпы.
Шевек подумал, что здесь, на площади, стоит больше людей, чем живет во всем
Аббенае, но эта мысль была лишена смысла -- попытка количественно выразить
непосредственный опыт. Он стоял с Маэддой и остальными на ступенях Директората,
перед колоннами и высокими бронзовыми дверями, и смотрел на подрагивающее,
неяркое поле лиц, и слушал, как они слушают ораторов: не слыша и не понимая в том
смысле, в каком слышит и понимает отдельный разумный человек, а, скорее, так, как
человек рассматривает и слушает собственные мысли, или как мысль человека
воспринимает и понимает его внутреннее
"я". Когда он начал говорить, это мало отличалось от того, как он слушал. Им не двигала
никакая собственная сознательная воля, он не чувствовал смущения. Однако его немного
отвлекал многократно повторенный звук его собственного
голоса, доносившийся из дальних репродукторов и отражавшийся от каменных
фасадов зданий, поэтому он иногда запинался и говорил очень медленно. Но он ни разу
не запнулся в поисках нужного слова. Он высказывал на их языке их
мысли, их сущность, хотя говорил только то, что давным-давно сказал из своей
самоизоляции, из центра своего существа.
Нас объединяет наше страдание. Это не любовь. Любовь не подчиняется разуму, а
когда ее принуждают, превращается в ненависть. Связь, соединяющая нас, лежит за
пределами выбора. Мы -- братья. Мы братья в том, что разделяем друг с другом. Мы
познаем наше братство в боли, которую каждый из
нас должен терпеть в одиночестве, в голоде, в бедности, в надежде. Мы знаем наше
братство потому, что нам пришлось узнать его. Мы знаем, что нам неоткуда ждать
помощи -- только друг от друга, что ничья рука не спасет нас, если мы сами не протянем
друг другу руку. И рука, которую протягиваете вы, пуста,
так же пуста, как моя. У вас нет ничего. Вам ничего не принадлежит. Все, что у вас есть, -
- это то, чем вы являетесь, и то, что вы даете.
Я здесь, потому что вы видите во мне обещание, обет, который мы дали двести лет
назад, в этом городе -- обет, который выполнен. Мы, на Анарресе, выполнили его. У нас
нет ничего, кроме нашей свободы. Нам нечего дать вам,
кроме вашей собственной свободы. У нас нет никаких законов, кроме единственного
принципа -- принципа взаимной помощи отдельных личностей. У нас
нет правительства, кроме единственного принципа свободной ассоциации. У нас нет
государств, нет наций, нет президентов, премьеров, вождей, генералов, хозяев, банкиров,
помещиков, зарплаты, благотворительности, полиции, солдат, войн. И многого другого у
нас тоже нет. Мы не владеем, мы делимся друг с другом. Мы не процветаем. Никто из нас
не богат. Никто из нас не могуществен. Если вам нужен Анаррес, если вы стремитесь к
такому будущему, то я говорю вам: вы должны придти в него с пустыми руками. Вы
должны войти в это
будущее одни, и голые, как ребенок входит в мир, в свое будущее -- без всякого
прошлого, без всякой собственности, и его жизнь полностью зависит от других
людей. Вы не можете брать то, чего не отдавали, и вы должны отдать себя. Вы не можете
