 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
купить Революцию. Вы не можете сделать Революцию. Вы можете
только быть Революцией. Она у вас в душе -- или ее нет нигде.
Когда он заканчивал речь, его голос начали заглушать треск и рев моторов
приближавшихся полицейских вертолетов.
Он отошел от микрофонов и, щурясь от солнца, посмотрел вверх. То же сделали и
многие в толпе, и движение их голов и рук было похоже на движение колосьев под
ветром на залито солнцем поле.
Шум вращающихся пропеллеров вертолетов в огромной каменной коробке
Капитолийской Площади был невыносим -- грохот, тарахтение, тявканье -- словно голос
исполинского робота. Он заглушал треск пулеметных очередей с вертолетов. Даже когда
шум толпы перешел в смятенный вопль, сквозь него все
равно был слышен грохот вертолетов, бессмысленный вой боевой техники, лишенное
значения слово.
Вертолеты сосредоточили огонь на тех, кто стоял на ступенях Директората или
ближе всего к ним. Портик здания, с его колоннами, мог служить укрытием для стоявших
на ступенях и в несколько секунд был забит до отказа.
Люди в панике кинулись в восемь улиц, отходивших от Капитолийской Площади, и шум
толпы перешел в вой, похожий на вой урагана. Вертолеты кружили над самыми головами
людей, но было не понять, стреляют ли они еще или перестали -- в толпе была такая
давка, что убитые и раненые не падали.
Окованные бронзой двери Директората рухнули с грохотом, которого
никто не услышал. Толкаясь, давя друг друга, люди кинулись к ним, чтобы скрыться от
стального дождя. Они сотнями проталкивались в огромные мраморные залы; некоторые
пригибались и прятались в первую попавшуюся нишу, другие пробивались дальше,
чтобы пройти насквозь и выйти черным ходом,
третьи оставались, чтобы до прихода солдат переломать все, что удастся. Когда солдаты
пришли, промаршировали в своих аккуратных черных мундирах вверх
по ступеням среди мертвых и умирающих мужчин и женщин, они увидели на
высокой, серой, отполированной стене огромного вестибюля слово, написанное на высоте
глаз человека широкими мазками крови: ДОЛОЙ.
Солдаты выстрелили в мертвеца, лежавшего ближе всего к надписи; а когда
Директорат снова привели в порядок, это слово смыли со стены водой, мылом и
тряпками, но оно осталось; оно было сказано; оно обрело значение.
Шевек понял, что идти дальше с его спутником невозможно -- тот все больше
слабел и начал спотыкаться. Идти было некуда, но надо было уйти подальше от
Капитолийской Площади. Остановиться тоже было негде. На бульваре Месээ толпа
дважды пыталась оказать полиции сопротивление, но позади полиции шли армейские
бронемашины, которые погнали людей вперед, к Старому Городу. Оба раза черные
мундиры не стали стрелять, хотя с других улиц доносились выстрелы. Вертолеты с
грохотом кружили над улицами, уйти от
них было невозможно.
Спутник Шевека шел с трудом, дышал судорожно, со всхлипами, и хватал воздух
открытым ртом. Шевек уже несколько кварталов наполовину вел его, наполовину тащил
на себе, и теперь они далеко отстали от основной части толпы. Пытаться догнать ее было
бесполезно.
-- Сюда, садись сюда, -- сказал он раненому и помог ему сесть на верхнюю
ступеньку входа в какой-то подвальный склад, поперек закрытых ставен которого было
крупно написано мелом: БАСТУЕМ. Он спустился к двери подвала и дернул ее; она была
заперта. Все двери были заперты. Собственность была частной. Шевек поднял кусок
камня, отломавшийся от угла ступеньки и сбил
с двери висячий замок -- не украдкой, не мстительно, а с уверенностью человека,
отпирающего дверь своего дома. Он заглянул в подвал. Там было полно каких-то ящиков
