 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
бы вернуться в тот лагерь, там хоть поплавать можно было бы. От меня воняет!
-- И от меня воняет. -- От нас всех воняет.
-- Из солидарности...
Но теперешний лагерь был в пятнадцати километрах от Темаэ и плавать можно
было только в пыли.
В лагере был мужчина, имя которого звучало похоже на имя Шевека: Шевет.
Когда звали одного, откликался другой. Из-за этой случайной схожести Шевек
чувствовал к этому человеку что-то вроде сродства, особую связь с ним, иную, чем
братская. Пару раз он ловил на себе взгляд Шевета. Пока они еще не разговаривали друг с
другом.
Первые декады в проекте "Лес" Шевек провел в молчаливом негодовании. Людей,
избравших для себя работу в центрально-функциональных областях, таких, как физика, не
следует перебрасывать на все эти проекты и специальные трудовые повинности. Разве не
безнравственно заниматься делом, которое тебе не нравится? Эту работу надо делать, но
ведь очень многим совершенно все равно, куда их направляют, и они все время меняют
занятия; вот пусть бы они и вызвались сюда. Эту работу каждый дурак сумеет делать.
Собственно
говоря, очень многие умеют ее делать лучше, чем он. Раньше он всегда гордился своей
силой, и на сменном "дежурстве десятого дня" всегда добровольно вызывался на тяжелые
работы; но здесь тяжело работать приходилось ежедневно, по восемь часов в день, в
пыли, на жаре. Весь день он ждал вечера, когда он сможет остаться один и подумать -- и
как только он после ужина добирался до
спальной палатки, голова его сама падала, и он спал до рассвета, как убитый, и ни одна
мысль даже не заглядывала к нему в голову.
Товарищи по работе казались ему тупыми и хамоватыми, и даже те, кто был
моложе его, обращались с ним, как с мальчишкой. Презирая все вокруг и негодуя, он
находил удовольствие только в том, чтобы писать своим друзьям Тирину и Роваб письма
кодом, который они придумали в Институте. Это был
комплекс словесных эквивалентов для специальных символов темпоральной физики.
Будучи записаны, они казались осмысленным письмом, но на самом деле не имели
смысла, за исключением скрывавшегося за ними уравнения или философской формулы. У
Шевека и Роваб уравнения были настоящими. Письма Тирина были очень забавны и
убедили бы любого, что в них говорится о действительных чувствах и событиях, но
физика в них вызывала сомнения. С тех пор, как Шевек обнаружил, что может составлять
такие головоломки мысленно, ковыряя тупой лопатой дырки в скале во время пыльной
бури, он часто посылал их друзьям. Тирин ответил несколько раз, Роваб -- только раз.
Она была холодной девушкой, он знал, что она холодная. Но никто из них там, в
Институте, не знает, как ему плохо. Их, небось, не мобилизовали как раз в тот момент,
когда они начали самостоятельные исследования, сажать эти проклятые деревья. Их
центральная функция не пропадает зря. Они работают: делают то, что хотят делать. А он
не работает -- из него извлекают работу.
И все же странно, как гордишься тем, что вы здесь все вместе сделали -- какое это
дает удовлетворение. И некоторые из товарищей по работе оказались просто
необыкновенными людьми. Гимар, например. Сначала ее мускулистая
красота пугала его, но теперь он достаточно окреп, чтобы желать ее.
-- Гимар, побудь сегодня ночью со мной.
-- Ох, нет, -- сказала она и взглянула на него с таким удивлением, что он с
достоинством страдания сказал:
-- А я думал -- мы друзья.
-- Мы и есть друзья.
-- Но тогда...
-- У меня есть партнер. Он там, дома.
-- Могла бы и сказать, -- покраснев,
пробормотал Шевек.
-- Да мне и в голову не пришло, что надо сказать. Ты извини,
