 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Шев. Она посмотрела на него с таким сожалением, что он со слабой надеждой сказал:
-- А может... -- Нет. В партнерстве так не поступают -- кусочек ему, а кусочек
комуто.
-- Я считаю, что пожизненное партнерство, по существу, противоречит
одонианской этике, -- резко и педантично сказал Шевек.
-- Фигня, -- ответила Гимар своим кротким голосом. -- Иметь -- плохо, делиться --
хорошо. Что же человек может разделить с другим больше, чем самого себя, всего себя,
всю свою жизнь, все ночи и все дни?
Он сидел, зажав руки между коленями, наклонив голову, длинный мальчик, худой -
- кожа да кости, безутешный, еще не ставший взрослым.
-- Я на это не способен, -- сказал он после долгой паузы.
-- Ты?
-- Я по-настоящему еще никого не знал. Ты же видишь -- я не смог тебя понять. Я
отрезан. Не могу ни к кому пробиться. И никогда не смогу. Глупо мне было бы думать о
партнерстве. Такие вещи -- для... для людей.
Робко, не кокетливо, а с робостью глубокого уважения Гимар положила руку ему
на плечо. Она не стала утешать его, не стала говорить ему, что он такой же, как все. Она
сказала:
-- Я никогда не встречу другого такого, как ты, Шев. Я никогда тебя не забуду.
Но все равно, отказ есть отказ. Несмотря на всю ее деликатность, он ушел от нее с
раненой душой и сердитым.
Погода была очень жаркая, прохлада приходила лишь на час, перед самой зарей.
Однажды вечером, после ужина, к Шевеку пришел человек по имени Шевет. Это
был коренастый, красивый парень лет тридцати.
-- Мне надоело, что меня путают с тобой, -- сказал он. -- Называйся какнибудь по-
другому.
Раньше Шевек растерялся бы от такой угрюмой агрессивности. Теперь он просто
ответил тем же.
-- Сам смени себе имя, если оно тебе не нравится, -- сказал он.
-- Ты один из
этих спекулянтишек, которые ходят в школу, чтобы ручки не запачкать, -- заявил Шевет.
-- Мне всегда хотелось хоть одному из вас навтыкать.
-- А ты меня спекулянтом не обзывай! -- ответил Шевек, но это была не словесная
перепалка. Шевет ударил его так, что он согнулся по полам. Он сумел несколько раз дать
сдачи, потому что у него были длинные руки и больше злости, чем ожидал его противник;
но перевес был не на его стороне. Несколько человек остановились, посмотрели, увидели,
что дерутся честно, но ничего интересного в этом нет, и пошли дальше. Примитивная
драка их не возмущала и не
привлекала. Шевек не звал на помощь, значит, никого, кроме него самого, это не
касалось. Когда он пришел в себя, оказалось, что он лежит навзничь на земле, в темном
проходе между двумя палатками.
Несколько дней у него звенело в правом ухе; губа была рассечена и долго не
заживала из-за пыли, которая растравляла все ранки. С Шеветом они больше ни разу не
разговаривали. Шевек видел его издали, у других костров, и не чувствовал к нему
вражды. Шевет дал ему все, что имел, и он принял этот
удар, хотя долгое время не пытался дать ему оценку и не задумывался о его природе. К
тому времени, как он сделал это, его уже невозможно было отличить от
другого дара, от другой эпохи в его взрослении. Девушка, одна из новеньких в его
рабочей команде, подошла к нему точно так же, как тогда Шевет -- в темноте, когда он
только что отошел от костра, и губа у него еще не зажила... Он никогда не мог вспомнить,
что она сказала; она заигрывала с ним; его реакция
опять была простой. В ночи они ушли на равнину, и там она отдалась ему. Это был ее
дар, и он принял его. Как у всех детей Анарреса, у него был большой
