 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
боль, которую он почувствовал только сейчас. Он добрался до 46-ой комнаты и лег на
спальный помост, который оказался гораздо дальше от двери, чем обычно. Его трясло, и
он никак не мог унять эту дрожь. Он закутался в оранжевое одеяло и сжался в комочек,
пытаясь уснуть, но никак не мог перестать дрожать, потому что со всех сторон его
непрерывно бомбардировали атомами, и тем сильнее, чем выше у него поднималась
температура.
Он никогда раньше не болел и даже не ощущал никакого физического
недомогания, кроме усталости. Не имея представления о том, что такое высокая
температура, в эту долгую ночь, время от времени приходя в себя, он думал, что сходит с
ума. Когда наступило утро, боязнь безумия заставила его обратиться
за помощью. Он слишком испугался самого себя, чтобы просить помочь соседей
по коридору: ведь ночью он слышал свой бред. Он побрел в местную больницу, за восемь
кварталов, и холодные, залитые ярким светом восходящего солнца
улицы медленно кружились вокруг него. В клинике выяснилось, что его безумие -- это
воспаление легких, и ему велели лечь в постель в палате N2. Он запротестовал. Медсестра
обвинила его в эгоизме и объяснила, что, если он пойдет домой, то врачу придется
посещать его там и обеспечивать ему уход. Он лег в постель в палате N2. Все остальные
больные в этой палате были старые. Пришла
медсестра, принесла ему стакан воды и таблетку.
-- Что это? -- подозрительно спросил Шевек. Его опять трясло так, что зубы
стучали.
-- Жаропонижающее.
-- Что это такое?
-- Чтобы сбить температуру.
-- Мне этого не надо.
Медсестра пожала плечами.
-- Ладно, -- сказала она и прошла дальше.
Большинство молодых анаррести считало, что болеть стыдно: возможно, из-за
весьма успешных профилактических мероприятий, проводившихся их обществом, а
также, может быть, и по причине путаницы, вызванной аналогическим применением слов
"здоровый" и "больной". Они считали, что болезнь -- это преступление, хотя и невольное.
Поддаваться преступному порыву, поощрять его, принимая обезболивающие, было
безнравственно. Они отказывались от таблеток и уколов. С годами большинство из них
начинало смотреть на это иначе. У пожилых и стариков боль пересиливала стыд.
Медсестра раздавала лекарства старикам в палате N2, а они шутили с ней. Шевек смотрел
на это с тупым непониманием.
Потом пришел доктор со шприцем.
-- Мне это не нужно, -- сказал Шевек.
-- Прекрати эгоизировать, -- сказал доктор, -- и повернись на живот. Шевек
повиновался.
Потом какая-то женщина поила его из чашки, но его так трясло, что вода
пролилась и промочила одеяло.
-- Отстань, -- сказал он. -- Ты кто?
Она ответила, но он не понял. Он сказал,
чтобы она ушла, ведь он чувствует себя очень хорошо. Потом он стал объяснять ей,
почему циклическая гипотеза, сама по себе непродуктивная, столь существенна для его
подхода к возможной теории Одновременности, являясь ее краеугольным камнем. Он
говорил частично на родном языке, а частично -- по-иотийски и писал формулы и
уравнения мелом на грифельной доске, чтобы ей и всей остальной группе было понятно,
а то он боялся, что они не поймут про краеугольный камень. Она касалась его лица и
связывала ему волосы сзади, чтобы не мешали. Руки у нее были прохладные. Никогда в
жизни он не испытывал ничего приятнее, чем прикосновение ее рук. Он потянулся к ее
руке. Ее не было, она ушла.
Спустя долгое время он проснулся. Оказалось, что он может дышать, что он
прекрасно себя чувствует. Все было в полном порядке. Ему не хотелось двигаться. Если
бы он сделал какое-нибудь движение, оно нарушило бы этот
совершенный, устойчивый момент, это равновесие мира. Зимний свет, лежащий на
