 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
община Круглой Долины, и помогала диетологу планировать питание в городской
столовой. Все это было обычным делом, и Таквер не видела в этом ничего особенного, но
на ее характер и взгляды это, конечно наложило определенный отпечаток. Шевек был
рад, что в свое
время выполнил свою долю клеггич, потому что Таквер презирала людей, избегавших
физического труда.
-- Ты посмотри на Тинана, -- говорила она, бывало, -- как он ноет и воет из-за того,
что его на четыре декады мобилизовали на уборку корнеплодного холума, уж до того он
хрупкий, прямо, как икринка! Что он, в земле, что ли, никогда не копался? -- Таквер была
не слишком снисходительна к чужим недостаткам, и характер у нее был вспыльчивый.
В Региональном Институте Северного Склона она изучала биологию, и настолько
успешно, что решила продолжить учебу в Центральном Институте. Через год ей
предложили вступить в новый синдикат, который как раз организовывал лабораторию для
изучения методов увеличения и улучшения поголовья съедобной рыбы в океанах
Анарреса. Когда ее спрашивали, чем она занимается, она отвечала: "Я -- ихтиогенетик".
Эта работа ей нравилась; в ней сочетались две вещи, которые Таквер высоко ценила:
точность экспериментальных исследований и цель, состоявшая в увеличении и
улучшении. Без такой работы
она бы не была удовлетворена. Но эта работа ни в коей мере не была для нее
достаточной. Большая часть того, что происходило в уме и духе Таквер, имело очень
мало отношения к ихтиогенетике.
Она была глубоко, страстно привязана к живым существам, к растениям, к земле.
Эта привязанность, носящая невыразительное название "любовь к природе", была, по
мнению Шевека, гораздо шире, чем любовь. Он считал, что есть души, пуповина которых
осталась не перерезанной. Они остались не отнятыми от груди вселенной. Они не считают
смерть врагом; они с удовольствием ждут того момента, когда сгниют и превратятся в
перегной. Странно было видеть, как Таквер берет в руки лист или даже камень. Она
становилась продолжением его, а он -- ее.
Она показала Шевеку аквариумы с морской водой в их исследовательской
лаборатории, там было пятьдесят видов рыб, а то и больше; большие и маленькие,
неброские и ярко-пестрые, изящные и гротескные. Он пришел в восторг и почувствовал
даже благоговейный страх.
Три океана Анарреса были настолько же полны живыми существами, насколько
суша была пуста. В течение нескольких миллионов лет моря не были соединены одно с
другим, поэтому в каждом море эволюция форм жизни шла
своим путем. Разнообразие этих форм ошеломляло. Шевеку раньше и в голову не
приходило, что живая природа может размножаться так безудержно, так
пышно, так обильно; что, в сущности, изобилие, быть может, и есть основное свойство
жизни.
На суше растениям жилось неплохо, так как они росли поодаль одно от другого, и
вместо листьев у них были шипы, хвоя или колючки; но те животные, которые
попытались было дышать воздухом, отказались от этой мысли, когда
в климате планеты началась тысячелетняя эпоха пыли и засухи. Выжили бактерии (многие
из них были литофагами) да несколько сот видов червей и ракообразных.
Человек втиснулся в эту тесную экологию осторожно и с опаской. Если он ловил
рыбу, то не слишком жадно, и обрабатывал землю, используя для удобрения главным
образом органические отходы, он мог найти себе место в этой экологии. Но втиснуть в
нее хоть кого-нибудь еще он не мог. Для травоядных не было травы. Для хищников не
было травоядных. Не было насекомых,
чтобы опылять цветковые растения; все ввезенные с Урраса плодовые деревья опыляли
вручную. С Урраса не завезли никаких животных, чтобы не подвергать опасности хрупкое
равновесие жизни. Прибыли только Первопоселенцы, причем настолько тщательно
