 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
работу так, что возвращалась домой в середине второй половины дня.
Это тоже было не очень удобно, потому что о нем надо было заботиться. В те дни, когда
у него не было занятий, случалось, что до ее прихода он не вставал из-за рабочего стола
по шесть-восемь часов подряд. Когда он вылезал из-за
стола, его шатало от усталости, у него дрожали руки, он с трудом мог говорить. Дух
творчества обращается со своими носителями сурово, он изнашивает их, выбрасывает,
меняет на новую модель. Для Таквер замены Шевеку не существовало, и когда она
видела, как тяжело ему приходится, она протестовала. Она могла бы воскликнуть, как
воскликнул однажды Асиэо, муж Одо: "Ради
Бога, женщина, неужели ты не можешь служить истине понемножку? " -- но
только женщиной была она, и о Боге не имела представления.
Когда Таквер возвращалась, они разговаривали, шли погулять или в баню, потом --
обедать в институтскую столовую. После обеда они отправлялись на собрание, или на
концерт, или к друзьям: к Бедапу и Саласу и их компании, к Десару и другим
институтским приятелям, к коллегам и друзьям Таквер.
Но собрания и друзья были для них периферийны. Им не было необходимо ни
участие в общественной жизни, ни общение для развлечения; им было достаточно их
партнерства, и они не могли этого скрыть. Других это, очевидно, не обижало. Скорее
наоборот. Бедап, Салас, Десар и остальные шли к ним, как в жажду идут к роднику.
Другие были для них периферийны, но они были центральны для других. Они ничего
особенного не делали; они не были ни более доброжелательны, чем другие люди, ни более
интересными собеседниками, и все же
их друзья любили их, полагались на них и все время приносили им подарки -- мелочи,
которые у этих людей, не владевших ничем и владевших всем, переходили от одного к
другому: шарф собственной вязки, осколок гранита, усаженный темно-алыми гранатами,
ваза, вылепленная своими руками в мастерской
федерации гончаров, стихотворение о любви, набор резных деревянных пуговиц,
спиральная ракушка из Соррубского моря. Они отдавали подарки Таквер и говорили:
"Держи. Может, Шеву пригодится вместо пресс-папье"; или Шевеку и говорили: "Держи.
Может, Так понравится этот цвет". Отдавая, они стремились разделить с Шевеком и
Таквер то, что Шевек и Таквер разделяли друг с другом, и почтить, и восхвалить.
Это лето -- лето 160-года Заселения Анарреса -- было долгим, теплым и светлым.
От обильных весенних дождей Аббенайская равнина зазеленела и
пыль прибилась, так что воздух был необычно прозрачен; днем грело солнце, а по ночам
небо было густо усыпано сияющими звездами. Когда в небе была Луна, можно было
отчетливо различить за ослепительно-белыми завитками ее облаков очертания ее
континентов.
-- Почему она кажется такой красивой? -- спросила Таквер, лежа в темноте рядом с
Шевеком под оранжевым одеялом. Над ними висели смутно различимые "Занятия
Необитаемого Пространства"; за окном висела ослепительно
сверкавшая полная Луна.
-- Ведь мы же знаем, что это просто планета, такая же, как наша, только климат
там лучше, а люди хуже... Ведь мы же знаем, что они все собственники, и устраивают
войны, и воюют, и придумывают законы, и едят, когда другие голодают, и вообще все они
так же стареют, и им так же не везет, и у них делаются такие же мозоли на ногах и
ревматизм в коленках, как у нас здесь... Ведь мы же знаем все это, так почему же она все
равно кажется такой счастливой -- как
будто жизнь там такая уж счастливая? Я не могу смотреть на это сияние и думать, что там
живет противный человечек с засаленными рукавами и атрофированными мозгами, такой,
как Сабул; вот не могу, и все...
Их обнаженные плечи и груди были залиты светом Луны. Тонкий, едва заметный
пушок, покрывавший лицо Таквер, слабо отсвечивал, и его черты казались смутными,
