 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Но как сломать стену, Шевек не знал. А если он ее и сломает, куда ему идти?
Паника охватила его еще сильнее. К кому он мог бы обратиться за помощью? Со всех
сторон он окружен улыбками богачей.
-- Эфор, я хотел бы поговорить с вами.
-- Да, господин. Извините, господин, я делаю место поставить сюда это.
Слуга
умело управлялся с тяжелым подносом, он ловко снял крышки с
блюд, налил горький шоколад так, что пена поднялась до края чашки, и ни капли не
брызнуло, не пролилось. Ему явно доставляли удовольствие и сам ритуал завтрака, и то,
как он умело его выполняет, и столь же явно он не желал, чтобы ему в этом мешали. Он
часто говорил по-иотийски совершенно грамотно, но сейчас, стоило Шевеку сказать, что
он хочет поговорить с ним, как Эфор перешел на отрывистый городской диалект. Шевек
научился немного понимать
его; в замене звуков можно было разобраться, уловив ее принципы, но усеченные фразы
он почти не понимал. Половина слов пропускалась. "Это, как код", -- думал он: словно
"ниоти", как они себя называли, не хотели, чтобы их понимали посторонние.
Слуга стоял, ожидая приказаний. Он знал -- он в первую же неделю узнал и
запомнил все идиосинкразии Шевека -- что Шевек не хочет, чтобы он отодвигал для него
стул или прислуживал ему за едой. Он стоял очень прямо, в позе, которая выражала
внимание и убивала всякую надежду на неофициальный разговор.
-- Садитесь, Эфор.
-- Если вам угодно, господин, -- ответил слуга и чуть
подвинул стул, но не сел.
-- Вот о чем я хотел поговорить. Вы знаете, что я не люблю приказывать вам.
-- Стараюсь делать, как вы любите, без приказаний.
-- Я это вижу... я не об
этом. Знаете, у меня на родине никто никому не приказывает.
-- Я об этом слыхал, господин.
-- Ну, вот, я хочу познакомиться с вами, как с
равным, как с братом. Вы единственный из всех, кого я здесь знаю, не богатый... не
владелец. Я очень хочу разговаривать с вами, хочу узнать, как вы живете...
Шевек в отчаянии умолк, увидев на морщинистом лице Эфора презрение. Он
сделал все возможные ошибки, Эфор считает его дураком, который смотрит на него
свысока и сует нос не в свои дела.
Безнадежным жестом он уронил руки на стол и сказал:
-- Ох, черт, извините
меня, Эфор! Я не умею выразить то, что хочу сказать. Пожалуйста, не обращайте
внимания.
-- Как прикажете, господин.
Эфор вышел из комнаты.
Тем дело и кончилось. "Класс неимущих" остался для него таким же далеким, как
тогда, когда он читал о нем в учебнике истории в Региональном Институте Северного
Склона.
Еще до этого он обещал Оииэ провести у них неделю между зимней и весенней
четвертью.
После того, как Шевек в первый раз побывал у них в гостях, Оииэ несколько раз
приглашал его на обед, всегда -- несколько официальным тоном, словно выполняя долг
гостеприимства или, быть может, приказ правительства. Но у себя дома он держался с
Шевеком с неподдельным дружелюбием, хотя
всегда оставался чуть настороженным. Ко второму визиту Шевека оба сына Оииэ
решили, что он их старый друг, и их уверенность в том, что Шевек тоже так считает, явно
озадачивала их отца. Она тревожила его, он не мог по-настоящему одобрять такое
отношение, но и не мог назвать его неоправданным. Шевек вел себя с ними, как старый
друг, как старший брат. Они относились к нему с восхищением, а младший, Ини, просто
обожал его. Шевек был добрым, серьезным, честным и очень интересно рассказывал про
Луну, но дело было не только в этом. Для Ини он представлял что-то, чего малыш не мог
выразить словами. Это детское обожание глубоко и загадочно повлияло на дальнейшую
