 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
бубнил магнитофон. В пять, возвращаясь к себе, я заставал ту же картину.
- Парень много работает, - неохотно согласился Эмори. - Думаю, он глотает что-то
возбуждающее. Все эти дни взгляд у него остекленевший. Хотя кто знает, может у поэтов
глаза всегда такие.
Здесь в разговор вмешалась Бетти:
- Что бы вы о нем ни думали, мне понадобится минимум год, чтобы просто вникнуть в
то, что он разыскал за три недели. А ведь я лингвист, а не сочинитель.
Думаю, тяжеловесные чары Бетти так покорили Мортона, что он сложил оружие.
- В университете нам читали курс современной поэзии, - начал он. - Всего шесть
авторов: Йитс, Паунд, Элиот, Крейн, Стивенс и Гэллинжер. В последний день семестра
профессор в негаданном порыве вдохновения выдал нам: "Шесть, только шесть имен
высечены на скрижалях столетия, и все врата хулы и ада не одолеют их! " ("Я создал
Церковь мою, и врата ада не одолеют ее" (Матф., 16 18)). Сам я, - продолжил Мортон, -
считаю его "Свирель Кришны" и "Мадригалы" настоящими шедеврами и почел за
огромную честь попасть в одну экспедицию с ним. Ну а с тех пор, как мы с ним
встретились, он даже перекинулся со мной целой дюжиной слов!
Подоспела защита в лице верной Бетти: - Тебе когда-нибудь приходило в голову, что,
быть может, в детстве он страшно стеснялся своей внешности? Может, он был
вундеркиндом, и у него, скорее всего, даже в школе не нашлось друзей. Он просто очень
чувствительный и слишком погружен в себя.
- Погружен? Чувствителен?! - поперхнулся Эмори. - Да этот тип горд, как Люцифер,
это какой-то ходячий агрегат для оскорблений. Вы нажимаете какую-нибудь кнопку,
вроде "привет" или "добрый день", а в ответ тут же получаете кукиш. Это у него на уровне
рефлекса!
Они еще немного позлословили на мой счет и разошлись. Ну спасибо, мальчишка
Мортон, маленький прыщавый знаток! Я никогда не изучал собственную поэзию, но рад,
что кто-то так о ней отозвался. Врата ада... Хорошо! Может, молитвы моего отца все-таки
услышаны и я, кроме всего прочего, еще и миссионер?
Вот только...
... Только что миссионер без веры, в которую он мог бы обращать людей?.. У меня есть
собственная этическая система и, надо полагать, хоть какой-то побочный этический
продукт она порождает. Но если мне и есть, что проповедовать, - хотя бы в своих стихах,
я никогда не стал бы делать это перед такими пошляками, как все вы. Можете считать
меня образцом непорядочности, но я к тому же еще и сноб, и для вас не найдется места в
моих Небесах - это частное владение, и сюда приглашаются к обеду Свифт, Шоу и
Петроний Арбитр.
Как славно мы пируем вместе! Истинный пир Трималхиона! И главное блюдо - Эмори.
А тобой, Мортон, мы в лучшем случае заедаем суп!
Я повернулся и присел на стол. У меня возникло желание написать нечто. Экклезиаст
мог один отнять всю ночь. И я решил написать поэму о сто семнадцатом танце Локара-о
розе, летящей за лучом света, овеваемой ветром, и увядающей, как роза романтика
Блейка...
Я взял карандаш и начал.
Когда я положил его на место, я уже любил свою поэму. Она получилась небольшой,
во всяком случае, не больше, чем нужно - Высокий Марсианский пока не был моим
сильным местом. Помучившись немного, я переложил поэму на английский и
благополучно зарифмовал. Возможно, она появится в моей новой книге. Я дал ей имя
Браксы.
На земле, что окрашена в пурпур под веянье ветра, Там где властвует время,
холодного вечера дня,
Заморожена жизнь в изначальи своем, но нетленны Две луны, освещающих путь для
