 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
- Ну вот, друг мой механик, - говорил Федя. - Видишь ли ты пень? - Вижу. А чего?
- Да ничего. Замечательный пень, можешь мне поверить. - Пе-ень? - спросил шофер. -
Пень, значит... Так... Пень... - Он булькнул горлом и проревел: - Ты на него смотреть меня
заманил... балалайка?
- А тише, - сказал Федя. - Тише, механик. Этого пенечка вчера не было. Се ля ви.
- "Ля ви"? - визгливо передразнил шофер. - Значит, я тебя довез. А кто твою балалайку
обратно понесет? - заорал он, и я быстро подался вперед, чтобы видеть не только их ноги.
-
И кто тебя обратно понесет?
Федя сиганул вбок, и между ним и шофером оказался тот самый пень. Шофер
бросился на Федю. Нет, он хотел броситься, он пригнулся уже и вдруг охнул, поднял руки
к груди и опустился в одуванчики. Все было так, как с двумя предыдущими людьми,
только они удерживались на ногах, а этот упал.
Впрочем, он тут же поднялся. Спокойно так поднялся и стал вертеть головой и
оглядываться. И гитарист спокойно смотрел на него, придерживая свою гитару.
Я толкнул локтем Степана. Он - меня. Мы старались не дышать. - Это красивая
местность, - проговорил шофер, как бы с трудом находя слова.
Гитарист кивнул. Шофер тоже кивнул. - Я - Угол третий. Ты - Треугольник
тринадцать? - проговорил гитарист.
Шофер тихо рассмеялся. Они и говорили очень тихо. - Он самый, - сказал шофер. -
Жолнин Петр Григорьевич. - Знаю. И где живешь, знаю. Слушай, Треугольник... - Они
снова заулыбались. - Слушай... Ты водитель. Поэтому план будет изменен. Я не успел
доложить еще, но план будет изменен без сомнения...
- Развезти эти... ну, коробки, по всем объектам?
- Устанавливаю название: "посредник". План я предложу такой - отвезти "большой
посредник" в центр города. Берешься?
Шофер покачал головой. Поджал губы.
- Риск чрезвычайный... Доложи, Угол три. Я - как прикажут... Степка снова толкнул
меня. Я прижимался к земле всем телом, так что хвоя исколола мне подбородок.
- Меня Федором зовут, - сказал гитарист. - Улица Восстания, пять, общежитие
молокозавода. Киселев Федор Аристархович.
Шофер ухмыльнулся и спросил было:
- Аристархович? - Но вдруг крякнул и закончил другим голосом: - Прости меня. Эта
проклятая... ну как ее... рекуперация?
- Ассимиляция, - сказал гитарист. - Читать надо больше, пить меньше. Я докладываю.
А ты поспи хоть десять минут.
Они оба легли на землю. Шофер захрапел, присвистывая, а Федя-гитарист подложил
ладони под затылок и тоже будто заснул. Его губы и горло попали в полосу солнечного
света, и мы видели, что под ними шевелятся пятна теней. Он говорил что-то с закрытым
ртом, неслышно; он был зеленый, как дед Павел, когда лежал в гробу. Я зажмурился и
стал отползать, и так мы отползли довольно много, потом вскочили и дали деру.
Далеко мы не убежали. У дороги, у голубого грузовика, спокойно светящего зеленым
глазком, остановились и прислушались. Погони не было. Почему-то мы оба стали
чесаться - хвоя налезла под рубашки или просто так, - в общем, мы боялись чесаться на
открытом месте и спрятались. Рядом с машиной, за можжевельником. Эта часть лесопарка
была как будто нарочно приспособлена для всяких казаков-разбойников: везде либо елки,
либо сосенки, можжевельник еще, а летом потрясающе высокая трава.
- Дьявольщина! - сказал Степка. - Они видели нас... Ох как чешется. - Они - нас? И
при нас все говорили?
- Ну да, - сказал Степка. - Они понарошку. Чем нас гнать, отвязываться, они решили
мартышку валять. Дьявольщина!.. Чтобы мы испугались и удрали.
- Хорошо придумано, - сказал я. - Чтобы мы удрали, а после всем растрезвонили, что
шофер Жолнин - "Треугольник тринадцать". Тогда все будут знать, что он сумасшедший
