 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
туфлю с отломанным каблуком... А вот и Нелку приволокли и орут на нее: "Рук-ки за
голову! Лежать! "
Я пробежал по пустому вестибюлю налево и увидел, откуда их тащат. Из очередей.
Аккуратно, в затылок, состояли цепочки Десантников, как в очереди за билетами в кино.
Три очереди, и в каждой, наверно, по полсотне людей или больше. Через стекла было
трудно смотреть - внутри защитного пузыря все получалось изогнутым, искаженным,
особенно с края площадки. Но я рассмотрел, что средняя очередь тянулась к седому -
Линии восемнадцать. Он стоял лицом к очереди, держась вытянутыми руками за зеленый
столб. Десантники спокойно один за другим приступали к столбу, вынимали
"микрофоны" и сразу, как от удара, подгибали ноги и сваливались на руки заднему. Тот
держал, а сбоку подскакивал здоровенный Десантник и уводил ударенного, выкручивая
ему руки на ходу. Задний, освободившись, сам шагал к столбу и тоже падал. А
здоровенные непрерывно сновали между очередями. Хватали, выкручивали, тащили. Их
было много, потому что в двух боковых очередях творилось то же самое. Там Десантники
подходили не к зеленому столбу, а к зеленым ящичкам в руках Киселева и Потапова.
Боковые очереди двигались медленнее, но так же неуклонно, спокойно. Без страха.
Словно не видя, что им предстоит: обморок, выкрученные руки и лицом в землю или на
бетон. А вот их уже кладут прямо на клумбу...
Высокий рыжеволосый парень то и дело менял Киселеву и Потапову зеленые ящики.
Директор телескопа профессор Быстров тоже стоял в очереди, я узнал его по черной
шелковой шапочке. Он благодушно улыбался. И вдруг на площадку выбежал его пес,
который уволок бластер от корабля. И стал в очередь! Тогда профессор засеменил к
седому, показал на собаку. Седой резким, злым движением сунул его без очереди.
Профессора увели двое здоровенных, не выкручивая ему рук, посадили в сторонке. Кто-то
подошел к собаке, и она кивнула - я сам видел! - и оставила очередь. Бросилась направо,
присоединилась к тем Десантникам, которые стерегли лежащих... Там уже набралось
сотни три, они лежали рядами, и стоял сплошной вой и грохот. Некоторые пытались
садиться, кричали, охранники прыгали как бешеные и все чаще стреляли над головами. И
собака стала носиться между рядами и бить корпусом тех, кто садился... Она сразу навела
порядок, только очень уж страшно стало смотреть. Я чуть с ума не сошел. Я же не знал,
что человек совсем ничего не помнит, когда Десантник из него высаживается. Я думал,
хоть немного должен помнить. А эти несчастные люди! Многие из них с утра носили в
себе Десантника, и вдруг - вечер, пальба и удары сапогами! После я узнал, что никто из
них не видел очередей к "посредникам". Вернее, не помнил. Их били, толкали и орали
страшно, но заставили всех лежать вниз лицами. И, наверно, так было лучше. Увидели бы
они очереди - наверняка бы рехнулись.
Я совсем уже рехнулся, но тут появился заяц Девятиугольник. Он шариком проскочил
под ногами, подпрыгнул к столбу, и вся очередь загоготала, а передний поймал его за ухе,
вынул "микрофон" и, подержав зайца у столба, бросил его на землю. Ох, как же он
удирал!.. Он мелькал вверху и внизу, он снова стал простым толстым зайцем и не мог
выйти из защитного поля!
Когда он последний раз сиганул за кораблем, очереди уже иссякли. Здоровенные
Десантники подбегали к седому - он по-прежнему стоял у "посредника" и бесстрастно
смотрел, как Киселев и рыжий верзила подхватывают здоровенных Десантников и
расшвыривают кругом площадки. Тела падали бесшумно, потому что справа все громче
орали люди и бешено, хрипло рычала собака. Через секунду упал и седой. Я вдруг увидел,
что он лежит у "посредника", и Киселев перешагивает через него. Киселев вдвоем с
верзилой подхватили зеленый столб "посредника", потащили его к кораблю; рыжий на
ходу сшиб кого-то кулаком. Открылся люк. В него всадили "посредник" и мешок с
бластерами. Пес метался перед люком, отшвыривал всех, кто пытался подойти. Какая-то
женщина стояла, зажав себе рот двумя руками, и вдруг вскрикнула - верзила заглянул в
люк и стал падать медленно, как сосна. Сейчас же у корабля оказался лес. Оскальзываясь
