 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
к неопределенной цели. Но сам этот импульс был чем-то, что он мог использовать. Он
делал ее лично могущественной - могущественной, а потому уязвимой, ослепленной
желанием - и, к тому же, она владела Посохом Закона. Он мог убедить ее занять его
место, принять его положение в силу обязанности противостоять интригам Лорда Фаула.
Он мог, управляя ее необычной страстью, отказаться от влияния его Белого Золота на
судьбу Страны. Если он сможет заставить ее взять на себя мучительную ответственность,
столь неотвратимо ожидавшую его, то станет свободен, и это уберет его голову с плахи
этой галлюцинации. Но чтобы добиться этого он должен поступить на службу к Елене в
каком-либо качестве, которое бы скорее концентрировало, чем рассеивало ее внутренние
силы - и держать ее под контролем до соответствующего момента.
Эта сделка была более расточительной, чем заключенная между ним и ранихинами. Ему
не позволялось оставаться пассивным, от него требовалось помогать ей, управлять ею. Но
это было оправдано. Во время похода за Посохом Закона он боролся лишь затем, чтобы
осилить тот до невозможности неодолимый сон. Теперь же он более ясно осознал
подлинную опасность.
Прошло так много времени с тех пор, как он задумывался о возможности свободы, что
сердце его почти замирало в нервном волнении от замысла. Но после первой волны
возбуждения он заметил, что весь сильно дрожит. Его одежда была совершенно мокрой.
Испытывая с каждым движением все большую боль, он вернулся в овраг к Высокому
Лорду.
Он нашел ее сидящей у яркого костра, расстроенную и задумчивую. На ней кроме
платья было накинуто еще шерстяное одеяло; все остальное она разложила у огня, чтобы
просушить. Когда он спустился в овраг, она страстно посмотрела на него. Он не мог
встретиться с ней взглядом. Но она, видимо, не заметила досады у него на лице между
посиневшими губами и побелевшим лбом. Срывая с себя теплое одеяло, чтобы укрыть
его, она притянула его ближе к огню. Несколько коротких фраз были полны заботы, но
его она не спрашивала ни о чем до тех пор, пока костер не избавил его от ужасного
озноба. Тогда, застенчиво, словно спрашивая о том, что она для него, она приблизилась и
поцеловала его.
Он ответил на ласку ее губ, и это, казалось, помогло преодолеть внутренний барьер. Он
подумал, что теперь может взглянуть на нее. Она мягко улыбнулась; всепоглощающая
сила ее взгляда снова растворилась в его удивительной странности. Кажется, она приняла
его поцелуй за искренний. Она обняла его, затем уселась рядом. Чуть погодя спросила:
- Ты удивился, узнав, что я так неистова?
Он попробовал оправдаться.
- Я не привык к такому. Ты не дала мне хорошенького предупреждения.
- Прости меня, любимый, - сказала она сокрушенно. Затем продолжила: - Ты был очень
испуган тем, что увидел во мне?
Он немного подумал прежде, чем ответить.
- Я думаю, что если ты когда-нибудь так на меня посмотришь, я тут же упаду замертво.
- Тебе такое не угрожает, - нежно уверила она его. - А что, если ты передумаешь?
- Твои сомнения оскорбляют меня. Любимый, ты часть моей жизни и меня самой.
Неужели ты веришь, что я могу бросить тебя?
- Я не знаю, во что верить. - В его голосе звучало раздражение, но он снова обнял ее,
чтобы скрыть это. - Сновидение - это как... как рабство. Сны создаются всеми частями
твоего сознания, так что теряешь всякий контроль. Вот почему... вот почему истинную
опасность представляет безумие.
Он был признателен за то, что она не пыталась спорить с ним. Когда отступил
пробиравший до костей озноб, его неудержимо потянуло ко сну. После того как она
уложила его возле костра и плотно укутала одеялами, единственным, что удерживало его
от того, чтобы полностью довериться ей, была убежденность, что в его сделке было что-то
бесчестное. Он почти не помнил об этой своей убежденности в течение трех следующих
