 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
любящий повсюду ранять спокойствие. Он просто сообщит в своей колонке, что выставка
открыта, и упомянет - без комментариев - пару полотен. Отсутствие какой-либо оценки
само по себе будет оскорблением и не вызовет никаких язвительных замечаний в его
адрес.
Тем не менее Фрэнклин продолжал беспокоиться. Проходя по Бонд-стрит, он
повстречал одного из своих друзей. И когда тот улыбнулся, Фрэнклин не поручился бы,
что улыбка была просто приветливой. Что стало известно этому человеку?
Когда два торговца картинами на ленче у Скотта, кивнув ему, тут же отвели глаза и
сблизили головы, ему показалось, что он явственно слышит их перешептывания и
сдержанное хихиканье.
Но до середины следующей недели никто даже не упоминал об этом неприятном
эпизоде в галерее, и Фрэнклин уверил себя, что его страхи беспочвенны. Все кануло в
прошлое. Его уверенность в себе, которую еще никому не удалось серьезно поколебать,
была восстановлена.
К открытию выставки, устраиваемой молодыми абстракционистами, он стал уже
прежним Фрэнклином Маршем. Его приглашали персонально и весьма настоятельно, хотя
один из этих юнцов год назад довольно крикливо нападал на него в читательской колонке
одного сомнительного журнальчика. Молодой человек, возможно, уже забыл об этом. Но
Фрэнклин помнил. Он не изменил своих взглядов на это течение в живописи и рад был
возможности в очередной раз высказать их.
- Дни подобной живописи сочтены, - разглагольствовал он, собрав возле себя
небольшую аудиторию, состоящую в основном из женщин. Ему не потребовалось даже
повышать голос для этого: он знал, что любая фраза в его устах звучит мелодично.
Конечно, людям нравилось слушать его. Особенно женщинам.
Некоторые из его слушательниц, похоже, были поклонницами абстракционизма. Одна
из них, со вкусом одетая, внимала Фрэнклину с немалым уважением. Вероятно, ей
надоели лохматые юнцы в засаленных пуловерах и с траурной каймой под ногтями. Для
того чтобы сделаться знатоком искусства, вовсе не обязательно жить в мансарде и
неделями не мыться. Что до девиц; в подражание своим кумирам расхаживающих в
свободных блузах и перепачканных джинсах, - Фрэнклин мог лишь надеяться, что когда-
нибудь они все же усомнятся в тех истинах, которые эти юнцы пытались навязать им.
Фрэнклин считал, что основная его обязанность - сеять сомнение.
- Вскоре, - продолжил он, - изобразительное искусство неизбежно вернется к своему
естественному состоянию, и художники вспомнят о фундаментальных принципах
живописи. Это легко... легко...
За спинами женшин он внезапно увидел Эрика Лэндора. Тот с показным вниманием
ловил каждое его слово. Рот Лзндора кривился в многозначительной усмешке. Фрэнклин
осекся.
- Мистер Марш, вы говорили...
- Говорил... да... говорят... - задумчиво повторил он. Они ждали продолжения. Но тут
был Лэндор. Он тоже стоял и ждал. И в его глазах крылась угроза, пугавшая Фрэнклина,
дающая Лэндору тайную власть, которую невозможно было терпеть.
Он ушел с выставки так поспешно, насколько это позволяли приличия. Увы, это было
только начало. В первый раз Лэндор мог появиться случайно. Допустим, простое
совпадение. Но не второй. И не третий. На каждом закрытом просмотре, каждой новой
выставке, куда Фрэнклин неизменно приходил с записной книжкой в кармане и запасом
знаний в голове, столь же неизменно присутствовал Эрик Лэндор. Как только Фрэнклин
раскрывал рот, Лэндор стоял тут как тут, подкарауливая его с коварной улыбкой - как
будто ободряющей, но на самом деле язвительной.
При этом он не произносил ни слова. Но рани или поздно слово будет сказано. Слово,
фраза или якобы невинная шутка, оброненная невзначай и подхваченная злопыхателями.
Когда-нибудь, где-нибудь Фрэнклина прервут на полуслове взрывом хохота.
