 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
убежище в Эдгархафен.
Так называлось маленькое местечко, где была расположена ферма Видерхольда; оно
находилось на берегу реки, на расстоянии двух часов вниз по течению. Да, с тех пор его
дом был заперт для легиона, но не его сердце. Каждая легионерская джонка, которая
проезжала мимо, причаливала к Эдгархафену, и управляющий передавал офицерам и
солдатам две корзины вина. К этому дару всегда прилагалась визитная карточка старика:
"Господин Эдгар Видерхольд очень сожалеет, то не может на этот раз у себя принять
господ офицеров. Он просит соблаговолить принять прилагаемый дар, и сам пьет за
здоровье легиона".
Когда я попал к нему, то оказалось, что я был первый немец, с которым он заговорил
после большого промежутка лет. О, видеть-то он видел многих немцев на реке. Я уверен,
что старик прячется где-нибудь за занавесями и подсматривает оттуда каждый раз, когда
мимо его дома проплывает джонка с легионерами. Но со мной он говорил опять по-
немецки. Я думаю, что только поэтому он и старается удержать меня как можно дольше и
придумывает всегда что-нибудь новое, чтобы отсрочить день моего отъезда.
Никто не знает, сколько ему, собственно, лет. Если тропики не убивают человека в
юном возрасте, то он живет бесконечно долго. Он становится выносливым и крепким, его
кожа превращается в желтый панцирь, который как бы защищает его от всяких болезней.
Так было и с Эдгаром Видерхольдом. Быть может, ему было восемьдесят лет или даже
девяносто, но он каждый день с шести часов утра сидел в седле. Волосы на голове его
были совершенно седые, но длинная, острая бородка сохранила желтовато-серый цвет.
Его лицо было длинное и узкое, руки также были длинные и узкие, и на всех пальцах
были большие желтые ногти. Эти ногти были длинные, жесткие, как сталь, и острые и
крючковатые, как когти у хищных животных.
Я протянул ему папиросы. Я уже давно перестал их курить, они испортились от
морского воздуха. Но он находил их превосходными - ведь они были немецкого
производства.
- Не расскажете ли вы мне, почему Легино изгнан из вашего бунгало? Старик не
отходил от перил.
- Нет, - сказал он.
Потом хлопнул в ладоши: - Бана! Дэвла! Вина и стаканов! Индусы поставили столик,
он подсел ко мне. Я чокнулся с ним: - За ваше здоровье! Завтра я должен уезжать.
Старик отодвинул свой стакан:
- Что такое? Завтра?
- Да, лейтенант Шлумбергер будет проходить с отрядом третьего батальона. Он
возьмет меня с собой.
Он ударил кулаком по столу:
- Это возмутительно!
- Что?
- Что вы завтра хотите уезжать, черт возьми! Это возмутительно! - Да, но не могу же я
вечно оставаться здесь, - засмеялся я. - Во вторник будет два месяца.
- В том-то все и дело! Теперь я уже успел привыкнуть к вам. Если бы вы уехали,
пробыв у меня час, то я отнесся бы к этому совершенно равнодушно.
Но я не сдавался. Господи, неужели у него мало бывало гостей, неужели он не
расставался то с одним, то с другим? Пока не появятся новые...
Тут он вскочил. Раньше, да, раньше он и пальцем не шевельнул бы для того, чтобы
удержать меня. Но теперь, кто бывает у него? Кто-нибудь заглянет раза два в год, а немцы
появляются раз в пять лет. С тех пор, как он не может больше видеть легионеров...
Тут я его поймал на слове. Я сказал ему, что согласен остаться еще восемь дней, если
он расскажет мне, почему...
Это опять показалось ему возмутительным. - Что такое? - немецкий писатель
торгуется, как купец какой-нибудь? Я согласился с ним.
