 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Вода была совершенно чистая, чище всего на свете, и мне подумалось, что если бы я мог
войти туда и окунуться, то это уменьшило бы боль в моей лапе. Но лев сказал мне, что
прежде я должен раздеться. Заметь, я не знаю, говорил ли он что-нибудь вслух или нет.
Я только собирался ответить, что не могу раздеться, потому что на мне нет никакой
одежды, как подумал, что драконы ведь похожи на змей, а змеи могут сбрасывать кожу.
Конечно же, подумал я, именно это и имел ввиду лев. Тогда я начал чесаться, и повсюду
стала отходить чешуя. Тогда я запустил когти глубже и, вместо чешуек, отлетавших тут и
там, начала прекрасно сходить вся моя кожа, как будто кожура банана, как это обычно
бывает после болезни. И уже через пару минут я смог выйти из нее целиком. Я видел, как
она лежит рядом. Выглядела она довольно противно, но мое ощущение было очень
приятным. Тогда я начал спускаться в купальню, чтобы окунуться.
Но как только я собрался коснуться ногой воды, я посмотрел вниз и заметил, что мои
ноги опять покрылись чешуей и стали жесткими, грубыми, морщинистыми, совсем, как
прежде. Ну, ладно, подумал я, это означает лишь то, что под первым костюмом у меня
надет другой, меньший, и что его мне тоже надо снять. Тогда я снова царапал и драл себя
когтями, и эта кожа тоже прекрасно сошла, и я вышел из нее, оставив ее лежать рядом с
первой, и снова направился к источнику искупаться.
Ну, и снова произошло тоже самое. И я подумал, о, Господи, сколько же еще кож я
должен с себя снять? Мне очень хотелось омыть свою больную лапу. Тогда я в третий раз
стал царапать себя и снял третью кожу, также, как и две предыдущие, и вышел из нее. Но
как только я взглянул на свое отражение в воде, так понял, что опять все было бесполезно.
Тогда лев сказал, но я не знаю, говорил ли он: - Тебе придется позволить мне раздеть
тебя.
Знаешь, я боялся его когтей, да еще как, но к этому моменту я был почти в отчаянии.
Так что я просто лег на спину, чтобы он мог это сделать. В первый же раз он рванул так
сильно, что мне показалось, что он вонзил когти прямо мне в сердце. А затем, когда он
начал стаскивать с меня кожу, это было еще больнее, чем все, что я когда-либо пережил.
Единственное, что помогало мне переносить все это, было лишь удовольствие ощущать,
как она сходит. Ты, наверное, знаешь, если ты хоть когда-нибудь сдирал корочку с ранки.
Это больно - еще как, но так приятно видеть, что она отдирается.
- Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, - сказал Эдмунд. - Ну так вот, он
запросто содрал всю эту ужасную кожу, точно так же, как и я, когда делал это три раза,
только тогда не было больно. И она осталась лежать на траве. Только была она гораздо
толще, темнее и выглядела более бугристой, чем все предыдущие. И вот я стал гладким и
мягким, как прут без коры, и даже уменьшился в размерах. Затем лев схватил меня - это
мне не очень понравилось, потому что теперь, без кожи, мое тело стало очень нежным, и
кинул меня в воду. Она ужасающе саднила, но только в первый момент. Потом все стало
совершенно превосходно, и как только я начал плавать и плескаться, я обнаружил, что
боль в руке исчезла. И тут я понял, почему. Я снова превратился в мальчика. Ты бы
решил, что я совсем сошел с ума, если бы я рассказал тебе, как я стал любоваться своими
собственными руками. Я знаю, что у меня нет мускулов, и что по сравнению с руками
Каспиана мои руки выглядят довольно паршиво, но я был так счастлив увидеть их снова.
Через некоторое время лев вынул меня из источника и одел... - Одел тебя? Лапами?
- Ну, тут вот я не совсем точно помню. Но каким-то образом он одел меня в новую
одежду, которая, кстати, и сейчас на мне. А затем я вдруг снова оказался здесь. Это-то и
заставляет меня думать, что все было скорее всего лишь сном.
- Нет. Это был не сон, - сказал Эдмунд. - Почему нет?
- Ну, во-первых, появилась одежда. А, во-вторых, тебя, ну, так сказать, раздраконили.
- Но что же, по-твоему, это тогда было? - спросил Юстас. - Я думаю, что ты видел
Аслана, - ответил Эдмунд.
- Аслана! - воскликнул Юстас. - С тех пор, как мы оказались на "Рассветном Путнике",
я несколько раз слышал это имя. И я чувствовал... не знаю даже, что... я ненавидел его. Но
