 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Зал послушно примолк, а Шубин покорно и слишком подробно принялся объяснять
людям, которым и во сне не приснятся Фолклендские острова, как они были
аннексированы Великобританией. Зал шуршал, шептался и надеялся, что другого
активиста не найдется. Но нашелся. Правда, в несколько ином облике.
Когда человек с планками начал прокашливаться, подготавливая новый вопрос, резко
вскочила женщина, из породы крикливых, простоволосых любительниц правды-матки.
- Вы нам вместо Аргентины скажите, - выкрикнула она, - как в Москве обстановка с
водой? Долго еще будем детей травить?
Зал сочувственно зашумел. Шубин не знал, что ответить, но ответил Николайчик.
- Я просил, - грозно сказал он, - задавать вопросы по сути дела, а не отвлекаться. И
если вопросов по сути нет, то Юрий Сергеевич закончил лекцию.
В зале сразу стали вставать, потянулись к дверям, загалдели, и ни один человек не
взглянул более на сцену. Николайчик был огорчен.
- Не ожидал такого выпада в этих стенах. Но вы не расстраивайтесь. Вечером будет
совсем иначе, люди за свои деньги придут.
- Я не сомневаюсь, - сказал Шубин. Шубин попал в поток женщин, они расступались,
одна сказала спасибо, что приехали. Чья-то рука дотронулась до его пальцев - Шубин
почувствовал, что ему передают сложенный лист бумаги. Хотел положить его в карман,
но Николайчик замети и спросил:
- Что это вам дали?
- Записку, - сказал Шубин. - Можете отдать ее мне, - сказал Николайчик. - Вам она не
нужна.
- Не беспокойтесь, - сказал Шубин. - Я собираю записки.
До вечерней лекции в ДК "Текстильщик" оставалось еще часа три. "Москвича" не
было. Шубин сказал, что дойдет до гостиницы сам. Николайчик обрадовался - сказал, что
жена ждет обедать, а его язве нужна диета. И они попрощались.
Возвратясь в гостиницу, Шубин попросил у горничной чаю, достал купленную утром
булку и устроил себе скромный диетический обед. Потом вспомнил о записке и достал ее
из кармана.
Там было написано:
"Как можно рассуждать о Мальвинских островах, когда у нас в городу такое тяжелое
положение, но обратиться совершенно некуда. Скажите, чтобы к нам прислали
корреспондента. Городу буквально угрожает опасность, она исходит от деятельности
химзавода и биокомбината. В один прекрасный день они устроят у нас эпидемию, а пока
они медленно убивают наших детей, но никто не обращает внимания".
Подписи не было. Шубин оставил записку на столе. Городов, где плохой воздух и
вонючая вода, немало. Все на свете относительно: ему, Шубину, хочется снова пожить в
Швейцарии, а этим людям Москва кажется недосягаемым раем.
Он подошел к окну. Темнело. По небу, озаренному розовым зимним закатом, тянулись
горизонтальные полосы неестественного анилинового цвета.
В комнате было душно, Шубин, забыв о городских ароматах, приоткрыл окно. Потом
захлопнул его.
Шубин решил вздремнуть.
Проснулся он от того, что в комнате стояла Эля. - Что? - спросил Шубин, открывая
глаза. - Пора? - У вас лицо выразительное, - сказала Эля. - У меня брат художник, Гера,
на кладбище работает, на плитах вырезает буквы и венки. Хотите, к нему поедем, он вас
нарисует, лады?
Шубин рассмеялся. Он вскочил, стараясь сделать это легко и молодо. И сразу оказался
рядом с Элей - номер был мал. Она подняла глаза и посмотрела на Шубина внимательно и
серьезно. Руки сами притянули ее за плечи. Эля послушно сделала шаг вперед. Ее губы
чуть разошлись, как бы ожидая поцелуя, и поцелуй получился долгим, как будто не
первым, а тем, десятым, сотым, от которого одно движение до близости. Рукам Шубина
