 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
именно к нему, знающему истинное положение вещей и способному оценить лживость
Николайчика. А вторая вдруг сказала:
- Могли бы, Федор Семенович, и внизу раздеться. Как все люди. У вас пальто все
мокрое.
- Разумеется! - Николайчик вскочил, метнулся к вешалке, хотел было снять пальто, но
замер. - Нет, - сказал он твердо. - В любую минуту нас пригласят. Я в следующий раз.
Дверь кабинета отворилась, и один за другим оттуда вышли три человека. Все трое
были респектабельны, все в хороших импортных костюмах, белых сорочках и при
галстуках. Подобных чиновников Шубин мог представить перенесенными в московский
кабинет и ничем не нарушающими столичные церемонии. Первым вышел красавец,
стройный, седовласый и розовощекий. Шубин наблюдал, как они прощаются, не обращая
на него внимания. Значит, это и есть санинспекция. Мягкий, с брылями, улыбчивый, будет
директор химзавода Гронский, в налитой явным здоровьем, обладатель геометрически
правильного пробора - Силантьев.
Силантьев, пожимая руку Гронскому, заканчивал фразу: - У нас там воздух
сказочный... тайга.
Тут он увидел поднявшегося Шубина и склонившегося вперед Николайчика. Он чуть
приподнял брови и кинул взгляд на большие настенные часы, словно счел приход
визитеров преждевременным. Обращение к часам убедило Силантьева, что визитеры не
поспешили, а он забыл о них за важными беседами, и, не выпуская руки Гронского, он
шагнул к Шубину, подтягивая Гронского за собой.
- Простите, заговорились, - сказал он и властно вложил руку Гронского в ладонь
Шубина. - Спасибо, что пришли, спасибо! К нам редко залетают птицы вашего полета.
Гронский крепко сжал руку Шубина и сразу отпустил, словно обжегся.
- Как же, - сказал он, - слышал. Вы позавчера по телевизору выступали?
- Вот именно, - обрадовался Силантьев и обратился к Гронскому: - Не останешься на
лекцию? Товарищ Шубин согласился выступить перед аппаратом. Через полчаса.
- Ты же знаешь, - смущенно улыбнулся Гронский и стал похож на породистую собаку, -
конец месяца. Я уж не помню, когда у меня выходной был.
- Ну хорошо, мы с тобой все обсудили, ты иди, трудись. Давай родине большую
химию! А вы, товарищ Шубин, заходите в кабинет. Вера Осиповна, вы не будете так
любезны угостить нас чайком? А то на улице мразь и холодина. Такой климат, что
поделаешь? Рады бы перенести сюда сочинские пейзажи, но это дело - отдаленного
будущего. Заходи, и ты, Федор Семенович, заходи. Все в бегах и заботах?
У безостановочного Силантьева был совсем другой голос, не тот, что звучал за дверью.
На октаву выше, дробней, оживленней. Подталкивая Шубина в спину, он ввел его в
кабинет, где стоял обязательный стол буквой "Т" для посетителей, а в стороне длинный,
по десять стульев с каждой стороны, под зеленой скатертью - стол для заседаний. Над
столом висел отретушированный портрет М. С. Горбачева, а в шкафу, занимавшем всю
стену, стояли тома собрания сочинений В. И. Ленина, а также размещались медали,
скульптурки и вымпелы.
Силантьев был демократичен, он усадил Шубина за длинный стол, сам сел рядом,
показал жестом Николайчику, где ему поместиться.
- Чай, - сказал он, живительный напиток. Вы на западе и не знаете, как его пить надо.
В приоткрытую дверь было слышно, как звенит посудой Вера Осиповна.
- Пока еще индийский есть, - доверительно сообщил Силантьев. - Но с нового года
закрываем распределитель, все товары ветеранам и в торговую сеть. Социальная
справедливость. Если посетите нас в следующем году, буду угощать грузинским.
- Может, к тому времени индийского чая хватит на всех? - вставил Шубин.
- Любопытная мысль. А у вас там есть сведения? Надо расширять закупки. Наверное,
вы обращали внимание, что нас, так сказать, командировочных со стажем, всегда больше
всего шокирует за рубежом не то, что у них шмотки на каждом шагу. Это привычно и нас
