 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
были оторваны. Журнал так и будет называться: "Наука и мысль".
- Господь с вами! - пугалось начальство. - Что за странное название? Что вы этим
названием хотите сказать?.. А кто будет его главным
редактором?
- Я, - бодренько отвечал я. С тех пор прошло много лет. Начинали мы не спеша,
оглядываясь по сторонам и посматривая наверх. Потом попробовали похулиганить... И
сейчас журнал процветает. Статьи для нас пишутся лучшими умами страны, и мне
рассказывают, что ученый люд уже не мыслит жизни без "Науки и мысли" - в конце
месяца даже почтенные академики вроде меня с нетерпением заглядывают в почтовые
ящики, чтобы узнать, кому еще из них дали по морде и куда
пойдет наука в следующем квартале. Но дело не только в "лучших умах". Поговаривают,
что за спиной нашего журнала стоит какая-то потусторонняя сила, потому что
коэффициент полезного действия "Науки и мысли" так высок, что требует хоть какого-то
объяснения: непонятно, КТО нас разрешил, почему мы такие смелые и почему вообще
функционируем - с административной точки
зрения наш журнал невозможен, не должен существовать...
Я этого не могу объяснить - даже себе. Не знаю. Честно говоря, идею подобного журнала
я украл у покойного академика Эн, именем которого назван этот проспект. Еще до войны
он хотел создать журнал, в котором
целенаправленно выискивались бы побочные эффекты любого научного проекта или
открытия - то есть, оборотные стороны всех наших медалей.
- У них в науке сплошные суки, - любил шутить академик Эн.
Допускаю, его шутки по тем суровым временам были не самыми удачными, потому что
в том деревянном домике в начале проспекта, где приколочена бронзовая мемориальная
доска с его непохожим профилем, академик Эн за свой длинный язык был на целый год
подвергнут домашнему аресту - применялась и
такая мера. Перед домиком стоял часовой с примкнутым штыком, а академик Эн плевал
из форточки в свой невозделанный огород - нельзя выходить, и баста! Полгода нам в этот
домик выписывали пропуска, и мы, доставляя на подпись
арестованному начальнику разные секретные бумаги, иногда рисковали жизнью - часовые
тоже бывали разные: однажды один слабонервный оглушительно
выстрелил в воздух, приказал мне лечь лицом прямо в лужу и держал в такой позе, как
врага народа без пропуска, до тех пор, пока не прибежал
разводящий. В конце концов всем это так надоело - и часовым, и начальству, и нам, и
академику Эн, - что ему разрешили под охраной ходить на работу.
Потом охрана сама собой куда-то пропала, а еще позже за выдающиеся
оборонные результаты академика Эн представили к высокой правительственной награде.
В знак примирения нарком вооружений выпил с ним чаю у меня на
кухне... пили-то мы коньяк, но жена думала, что чай.
Теперь я понимаю: мой шеф хотел иметь у нас подлинную научную критику - научную
критику во что бы то ни стало и невзирая на лица. Я хотел
назвать его "Журнал научной инквизиции", но внучка отговорила: "Не смеши, дед, козу и
Госкомиздат".
- Какой сегодня день? - спрашиваю я у Павлика в автомобильную форточку.
- Пятница. - Значит, завтра суббота, - заключаю я и вглядываюсь в лес, но старикашка в
смушковом пирожке уже растворился среди берез, и я никогда уже не узнаю, кем он был,
этот мой современник, - профессором университета или приемщиком заготовительной
конторы?
Прямой длиннющий проспект имени моего учителя академика Эн (раньше он назывался
"Путь к коммунизму") тянется по лесу без единого поворота
километров двенадцать до самого Печенежкинского водохранилища, но ковылять мне
осталось совсем немного... во-он к тому двухэтажному зданию с
