 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Ладно, ладно, я пошутил.
Я с трудом отворачиваю руль, и "ЗИМ", неохотно пойдя юзом, зарывается мордой в
колючие кусты у кладбища. Я хочу самостоятельно выбраться из
"ЗИМа", но дверца с моей стороны прижата кустами. Подбежавший Павлик рвет на себя
закрытую дверцу и, оторвав ручку, улетает спиной в сугроб. Хочу
опустить боковые стекла, но все заклинило, даже форточки. Андрей Иванович уже
подоспел. Он пытается откупорить "ЗИМ" и вызволить меня, а Павлик
тяжело дышит, сплевывает в снег и с надрывом говорит обо мне в третьем лице, думая,
что я его не слышу:
- Вы не знаете, Андрей Иванович, зачем он туда залез? У меня после урагана тормоза не
в порядке, он бы разбился! Да меня голым в Африку сошлют, если с ним что-нибудь
случится... А там СПИД! Он о людях не
думает, нет! О своих соратниках он не думает! Черт со мной, но у него внучка еще не
устроена в жизни... Возьмите в багажнике монтировку и
оторвите дверь... Отрывайте, хрен с ней. Сгорела хата, нехай горить забор. А о журнале
он подумал? Он же прекрасно знает, кого хотят назначить
директором "Перспективы". О своих сотрудниках он подумал? Что с ними будет? Нет, он
неправильно себя ведет. Та японочка предсказала ему
четыреста лет жизни - ну и живи себе в свое удовольствие, а мы поможем как можем. А
он о чем думает? Я знаю, о чем он думает... Ему, понимаешь, жить
надоело. Честное слово, как дите! Ему все идут навстречу, а он что
надумал?
Устами кобеля глаголет истина. Андрей Иванович слушает эту критику в мой адрес и
аккуратно расклинивает монтировкой дверцу. Ему не нравится, когда меня критикуют.
Он считает, что Дед все делает правильно, даже если делает наоборот. Наконец я
выбираюсь из заточения и язвительно спрашиваю: - Эй, соратник, чего замолчал? Давай
выкладывай, мне интересно.
- А чего? - тушуется Павлик.
- Кого хотят назначить директором "Перспективы"? Павлик долго сопит, но, поняв, что
проболтался, невнятно произносит: - Ну этого... Как его... Ленского.
- Какого еще Ленского?
- Ну, этого... С лошадиной фамилией... - Павлик, оказывается, читал Чехова.
- Пржевальского? - Да нет... Приобского-Забайкальского... Забыл, как река называется.
Которого вы, Андрей Иванович, только что на льду подобрали.
- Степаняка-Енисейского? - уточняю я.
- Точно.
- Степаняка - директором "Перспективы"? Да это... это же профанация! - угрюмо
произносит Андрей Иванович. Он, оказывается, и такие слова знает. - Я не знал, что он
тот самый Енисейский. Думал, простой старичок.
Я перевариваю это известие и не могу связать концы с концами...
Кажется, меня впутывают в какую-то очередную издательскую историю. Там, где
появляется этот тунгусский метеорит, время с пространством начинают идти вспять -
исчезают японские компьютеры, оживают динозавры,
вывешиваются старые портреты. Со скрипом приподнимается гробовая доска и
выглядывает сам Трифон Дормидонтович. Обычно моя разведка действует на
большую глубину и не подсовывает непроверенных данных; и потом, я еще, слава Богу,
отличаю разведданные от примитивных слухов - этим делом у нас занимаются все: что
добудут, то и тащат в редакцию, как вороны, но Павлик среди ворон занимает особое
положение, потому что информацию получает от
других шоферов, а уж эти сами слышат звон, отраженный от самой высокой
колокольни.
- Ты не знаешь, случаем, кто станет главным вместо меня, когда я умру?
