 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
антисоветскую книгу к записанной в памяти машины или на магнитном диске. А это - три
года как минимум, и плюс к тому же испорченная анкета и у тебя, и у всех твоих
родственников.
Через минуту был стерт из памяти машины и Солженицын. А еще через минуту в
лабораторию вошел товарищ из Первого отдела, отвечавший за контроль вычислительной
техники. Мы поздоровались как старые знакомые, и он деловито приступил к проверке
компьютера. Отработанными много раз движениями он буквально бегал пальцами по
клавиатуре, временами замедляя работу на незнакомых файлах и просматривая их
содержимое.
- Так... Кажется вроде бы все в порядке... Но начальство дало указание просмотреть,
нет ли чего в стертых файлах, - сказал он и вставил в дисковод дискету с программой
восстановления стертой информации. Я похолодел от ужаса. Таких проверок на моем
компьютере никогда не делали. А ведь это значит, что на меня кто-то "стукнул".
"Ну что ж, стук у нас в стране всегда распространялся быстрее, чем звук", - подумал я,
вспомнив анекдот времен Андропова. Между тем, товарищ из Первого отдела уже нашел
несколько компьютерных игр, которые я только что стер, и переписывал к себе в
блокнотик их названия. Еще через несколько минут он уже читал на экране "Архипелаг
ГУЛАГ". Я обалдело сидел, не в силах пошевелиться или хотя бы произнести несколько
слов в свое оправдание. Может, именно это меня и спасло. По инструкции, в таких
случаях он должен был немедленно вызвать на рабочее место комитетчиков, а меня
задержать до их прихода. Вместо этого товарищ из Первого отдела, решив, что я никуда
не денусь, сказал:
- Я надеюсь, Вы, молодой человек, понимаете, каковы будут последствия того, что Вы
совершили. Оставайтесь на месте, минут через пять-десять за Вами придут.
С этими словами он вышел. Еще секунд тридцать я был в оцепенении, после чего
внезапно наступило просветление и полная ясность мыслей - так иногда бывает в
экстремальных и катастрофических ситуациях, когда правильные решения принимаются
мгновенно - почти инстинктивно. Я встал, оделся, попрощался с сотрудниками ("лет через
20 может, увидимся") и пошел к проходной. На проходной я отдал вахтерше пропуск в
руки, как положено. Она перевернула пропуск и вслух прочитала:
- Обеденный перерыв - с 12. 00 до 12. 45. Затем она взглянула на часы и укоризненно
сказала: - А ведь до Вашего перерыва, Тыренко, еще семь минут. Я не имею права Вас
выпустить.
Я умоляюще посмотрел на нее, и со всей артистичностью, какую только удалось
наскрести у себя в душе, вдохновенно соврал:
- Антонина Владимировна, мне из дома позвонили - водопроводная труба лопнула!
Квартиру всю залило, спасать надо!
Вахтерша понимающе вздохнула и, сделав вид, что поверила мне, пропустила меня на
улицу. Мне было искренне жаль ее - ведь ей очень не поздоровится за то, что выпустила
государственного преступника, которого надо судить по особенной части кодекса. Но
ведь ее скорее всего только лишат премии, или как максимум - уволят, а мне эти
несколько минут могут спасти свободу, а может, и жизнь. А вот товарища из Первого
отдела взгреют намного крепче - "за грубейшее нарушение служебной инструкции".
Видимо, блеск наград и повышений по службе за разоблачение отщепенца и
антисоветчика слишком сильно его ослепил. Ему было гарантировано увольнение с
"волчьим билетом", и его мне нисколько не было жаль.
Теперь, на воле, мне нужно было добраться до своих документов и денег, чтобы с их
помощью уехать куда-нибудь в медвежий угол, устроиться там на любую работу, и
затихнуть. Но ведь домой нельзя было не только идти, но и даже звонить: раз на меня кто-
то "стукнул", то они наверняка подслушивали телефон и с минуты на минуту могли
прийти за мной. Я решил сначала позвонить жене - она сегодня была в гостях у тещи, а
тещин телефон комитетчики вряд ли подслушивали - для этого надо быть отщепенцем
