 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Я вздрогнул - рядом со мною закричал Верка: - Врешь! Дядя Павел - папин друг, а не
предатель, врешь! - Так, мой мальчик... Степан, слушай меня: если Павел Рубченко -
предатель, то и я предатель. Таких людей, как он... - Сур закашлялся. - Он не только
честный воин. Не только храбрый и добрый человек. На моих глазах он двадцать лет
проработал в милиции. И на фронте. И всегда был настоящим рыцарем...
Степка молчал. Трудно было не согласиться - такой человек на виду, как в стеклянной
будке. Зато Сур очнулся от своего отчаяния и продолжал говорить:
- Мы потеряли много времени... Необходим врач. Кто позвонит в "Скорую помощь"?
Ты, Лешик? Придержите дверь. - Он осторожно поднял бластер и перенес в шкаф. Запер
на два оборота. - Ах, Остапович!.. Ах, Остапович!.. Лучше бы... - Он осекся.
Я знал почему. Он сто раз дал бы себя сжечь этим бластером, лишь бы не стрелять в
друга. Он выстрелил, спасая нас.
И, посмотрев на нас, он подобрался, тряхнул головой, стал по виду прежним, даже
погладил Верку, как всегда, от носа к затылку.
- Да, тяжелое положение... В "скорую" нельзя обращаться. Степа, Алеша! Загляните в
четвертый подъезд, квартира шестьдесят один. Доктор Анна Георгиевна... Пригласите ее
сюда. Что сказать? У нас раненый.
Мы побежали. Степка на ходу сказал:
- Правильный приказ.
- Почему? - спросил я. Он ответил:
- А вдруг эти уже на "скорую" пробрались? - Кто - эти?
- С бластерами. - А зачем им пробираться? Степка только свистнул. Тогда я
возразил: - Доктор Анна Георгиевна тоже могла пробраться. - Чудной... - пропыхтел
Степка. - Она же пенсионерка, дома принимает. Видишь табличку?
Я видел. Квартира 61, медная яркая табличка: "Доктор А. Е. Владимирская".
Степан позвонил и вдруг сказал свистящим шепотом: - Он меня было... того. Рубченко
ваш...
- Он же не в тебя стрелял - в Сура!
- Да нет, - прошептал Степка. - Не из бластера. Он так... Глазами, что ли. Я будто
помер на полсекунды.
- Ой, а меня... - заторопился я, но тут дверь отворилась, и из темной прихожей
спросили:
- Ко мне?
Я ответил, что к доктору и что в тире лежит раненый. - Сейчас, ждите здесь, - сказал
голос, как мне показалось, мужской. В прихожей зажегся свет. Мы вошли, но там уже
никого не оказалось. Будто с нами разговаривали здоровенные часы, которые стучали
напротив двери. Потрясающие часы! Выше моего роста, с тремя гирями, начищенными
ярче дверной таблички. Часы тут же проиграли мелодию колокольчиками и стали бить
густым тройным звоном - одиннадцать часов. Я охнул, потому что все началось ровно в
половине девятого, всего два с половиной часа назад. В школе прошло три урока - и
столько всего сразу! И Верка еще. А Верка очень нежный и доверчивый. Позавчера
подошел к милиционеру и спросил: "Дядь, почему вам не дают драчных дубинок?.. "
Зазвенело стекло. Кто-то запричитал тонким, старушечьим голосом. Резко распахнув
дверь, в прихожую выскочила женщина в белом халате, с чемоданчиком, совершенно
седая. Она стремительно оглядела нас синими эмалевыми глазами. Спросила басом:
- Раненый в тире? - и уже была на лестнице. А мы едва поспевали за ней. Вот так
пенсионерка! Из квартиры пищали: "Егоровна! " - она молча неслась вниз по лестнице,
потом по дорожке вдоль дома и по четырем ступенькам в подвал. Степка забежал вперед,
распахнул дверь и повел докторшу по коридору в кладовую.
Доктор Анна Егоровна
Сурен Давидович был в кладовой наедине с Рубченко. Стоял, прислонившись к
