 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
- А что? Тревога? Вот это да!
Сур уже написал записку. Он сказал: - Валерик, время дорого. Лешик все расскажет
тебе потом, ни в коем случае не по дороге. Так? (Я кивнул.) Так. Вот что я написал
заместителю начальника милиции капитану Рубченко: "Дорогой Навел Остапович! Ты
знаешь, я из-за болезни не могу выйти "на поверхность". Очень тебя прошу: зайди ко мне
в тир, срочно. Не откладывай, пожалуйста. Твой Сурен". Валерик, беги. Если нет дяди
Павла, передай записку майору. Если нет обоих - дежурному по отделу. Запомнил? Ты же,
Лешик, ищи Степана. Тебе полчаса срока... нет, двадцать минут. А ты, Валерик, передай
записку и сейчас же возвращайся.
Он посмотрел на нас и, чтобы приободрить, сказал:
- Гвардия умирает, но не сдается. Бе-егом ар-рш!
Мы начинаем действовать
Мы вылетели "на поверхность" и припустили по дворам. Что я мог успеть за двадцать
минут? Пробежаться по улицам да заглянуть на почту. Милиция тут же, рядом. (Почта
выходит на проспект, а милиция - на улицу Ленина, но двор у них один, общий с
универмагом и химчисткой.)
У нас есть правила, как вести себя при "тревоге". Сегодня я объявил ее, а вообще мог
объявить каждый, от Сура до младшего, то есть Верки. Сурен Давидович никогда не
приказывал, его и так слушались, но всегда обсуждали, как лучше сделать то или это.
Когда же объявлялась тревога, споры-разговоры кончались. Сур становился командиром.
Мне было приказано двадцать минут разыскивать Степку, а Верке - передать записку и
возвращаться. Значит, я не должен заглядывать в милицию, хотя Степка, конечно уж,
постарался навести милицию на след. И Верка напрасно поглядывал на меня, пришлось
ему идти одному. Я посмотрел, как он нерешительно поднимается на крыльцо, а сам
побежал дальше. На углу остановился, пригладил волосы. Казалось, все насквозь видят,
зачем я иду на почту.
... Солнце теперь светило вдоль улицы, мне в лицо. Кто-то выглядывал из окошка
математического кабинета на третьем этаже школы. Чудно было думать, что сейчас я
виден из этого окна совершенно так же, как были видны Федя-гитарист и остальные
двумя часами раньше. Только я шел к школе лицом, а не спиной, как почтари, и Федя не
сидел на ступеньках.
Ударила стеклянная дверь. Пахнуло сургучом, штемпельной краской - нормальный
залах почты. Я заставил себя не высматривать этих двух, которые хватались за сердце.
Сунул руки в карманы и оглядывался, будто хочу приобрести марку.
Народу было немного, по одному у каждого окошечка. Степки не было. В самом деле,
черта ли ему в этой почте!.. Кто-то оглянулся на меня. Пришлось для конспирации
купить открытку за три копейки. От барьера я увидел, что оба почтаря на местах: один
сидел за столиком с табличкой "Начальник отделения связи", второй работал на аппарате,
трещал, как пулемет. Рядом с окошком, в котором предавались открытки, висело
объявление, написанное красным карандашом: "Объявление! До 16: 00 сего числа
междугородный телефон не работает, так как линия ставится на измерение". "Как они ее
будут мерить, эту линию? " - подумал я, взял свою открытку, и тут мне навстречу
открылась дверь, и вошел Федя-гитарист. Открытка выскочила из моих пальцев и
спланировала в угол, к урне...
Я не спешил поднять открытку. Носком ботинка загнал ее за урну и, кряхтя, стал
выуживать - смял, конечно. А Федя с изумительной своей улыбкой придвинулся к
окошечку и попросил своим изумительным баритоном:
- Тамар Ефимовна, пяточек конвертиков авиа, снабдите от щедрот?
Та, ясное дело, заулыбалась. Я подобрал открытку и с дурацким видом стал подходить
к улыбающейся Тамаре Ефимовне, а Федя установил ноги особенным, шикарным образом
и разливался:
